Читаем без скачивания Четыре дня с Ильей Муромцем - Борис Орешкин

Выйдя на дорогу, Илья Иванович снова взгромоздился на своего коня, усадил меня позади себя, и мы тронулись в путь. Что еще мне оставалось делать? Опять Чубарый неспешно шагал по дороге, опять слева и справа тесно стояли замшелые, дуплистые стволы вековых деревьев.

После несостоявшегося боя с «драконом» и поломки винта Илья Иванович был тих и задумчив. Еще бы! Ему, пожалуй, было еще труднее, чем мне. Такая встреча с неведомым. Я все-таки хоть из уроков по истории знаю кое-что об их веке. А он? Каково ему везти за спиной то ли сумасшедшего, то ли кудесника, то ли вообще какого-то оборотня. Да еще железную птицу увидеть. Тут не долго и рассудка лишиться.

Но оказалось, что Илья Иванович думал совсем о другом. Его заботила прежде всего, так сказать, внутренняя политика своего века и государства.

— Коли ты в самом деле из будущего, — неожиданно заговорил Муромец, оборачиваясь ко мне, — то должен знать, кто на Руси после Владимира княжить будет?

Я стал рыться в памяти. Ошибиться нельзя. Это тебе не школьный экзамен. Тут авторитет человека из будущего на карту поставлен. Но историю я все-таки знал и помнил, что князь Владимир, прозванный в народе Красное Солнышко, начал княжить в 980 году. А после Владимира княжил его сын Ярослав. Итак, я приосанился, прокашлялся для важности и торжественно сообщил:

— После князя Владимира будет княжить его сын Ярослав, которого нарекут Мудрым.

— Тот отрок, что в Ростове нунь князем сидит? — удивился Илья Иванович.

— Тот самый.

— Дела… Святополк-то, старший из братьев, вроде покрепче. Хотя Ярослав хитрее, — рассуждал вслух Илья Муромец. — Мудрым, говоришь, его прозовут? Дай-то бог… Ну да оба они пока еще отроки. Да и не в них суть. Русь-то как дальше будет? Устоит ли?

— Устоит! — с гордостью сказал я, не желая расстраивать старика рассказом о предстоящем монголо-татарском нашествии. — Много бед она перетерпит, много невзгод испытает, а все-таки устоит и в конце концов станет одной из самых великих и сильных стран.

— Ой ли? Не врешь? — покосился на меня Муромец, но, увидев по моему лицу, что я говорю правду, вновь успокоился:

— Ну, коли так, значит, не зря мы свою кровь проливаем, не зря рубежи наши от вражьих набегов храним.

Повеселев, он хлестнул плеткой Чубарого, и мы перешли с первой лошадиной скорости на вторую.

Впереди тоже послышался хлопок бича, топот копыт, голоса людей. Навстречу нам мчался всадник в желтой одежде, с круглым красным щитом и копьем в руке.

— Стой! Что за люди? — крикнул он, осадив свою лошадь. Но Илья Иванович как ехал не торопясь, так и продолжал.

— Не видишь, что ль? — ворчливо ответил он встречному. — Посторонись-ко!

Человек в желтом, едва узнал Илью Муромца, тут же загнал своего коня в колючий кустарник, освобождая дорогу, стащил с головы шапку и поклонился испуганно.

Впереди показались еще несколько человек. Первым ехал на вороном коне крупный мужчина в шлеме, кольчуге и сапогах зеленого цвета. Рядом с ним, на сером коне, — парень моего возраста или чуть старше, в такой же, как у меня, вышитой белой рубахе. И штаны у него были похожи на мои, и сапожки с заостренными носами и короткими, мягкими голенищами. Все по нашей самой последней моде! Так вот почему мой костюм ничуть не удивил Илью Муромца! Стиль одежды совпал через тысячу лет. Впрочем, чему тут удивляться? Ведь модельеры, как они сами говорят, творчески перерабатывают мотивы прошлого. Ничего себе переработка. Содрали как по шпаргалке!

— Илье Ивановичу! — согнулся в поклоне мужчина в кольчуге, не слезая с коня. — По здорову ли?

— Ништо, — холодно ответил Муромец, проезжая мимо посторонившегося воина и его слуг.

— Кто это? — спросил я, когда мы разминулись и кавалькада всадников скрылась за деревьями.

— Васька Вертец с сыном и челядью. Тоже наш, Муромский. В Киев едет. У князя Владимира служит. Да не служит, угодничает! Много теперь таких развелось. Все князюшке нашему в уши поют: и мудрый-де он, и разумный, и добрый, и ласковый. Тьфу! А он, князь-то, блюдолизам этим землицу да города раздает, силу Руси дробит.

Илья Муромец замолчал, погрузившись в свои не очень веселые мысли. Мне тоже было грустно. Я все еще на что-то надеялся, ждал, что вот-вот произойдет тот мощный удар, от которого у меня потемнело в глазах в кабине моего вертолетика. А когда я их снова открою, то увижу наш дачный поселок, дом, маму с бабушкой… Но время шло, а ничего не происходило. Вокруг по-прежнему стояли вековые березы и сосны, синело над головой еще не обжитое людьми небо, пахло потом от лошади и широкой спины сидевшего передо мной человека в железной кольчуге.

— Вот кого в очевидцы бы взять! — весело сказал вдруг Илья Иванович.

— Кого? — не понял я.

— Да Ваську Вертеца! Ловок он языком вертеть. Уж этот бы раззвонил, этот бы порассказывал! Вот только у меня и на этот раз с драконом боя не получилось…

— Да разве драконы бывают?

— Сам не встречал, врать не буду. А в старину, говорят, были. Во времена незапамятные.

— В сказках?

— Может, и в сказках. Да только и сказки, отрок, не с пуста берутся. Видел значит кто-то когда-то живого дракона. Видел, как он людей съедал. Так от стариков молодым и передавалось. Да что там! Не так уж задолго до нашего времени даже здесь, на Оке-матушке, большущие звери водились. Я сам на размытых берегах вот такие клыки находил! — Илья Иванович широко развел руками. — Костяные они, изогнутые. И кости большущие. Нет теперь этих зверей. А были. Значит, и драконы в оное время могли быть. Может, и теперь где-то прячутся в дремучих лесах да горах. А то в окияне. Ну да бояться их нынче нечего. Страшней драконов люди сами себе сделались: один другого бьет да в полон берет.

— Кочевники?

— И они тоже. Да и свои иной раз хуже пришлых бывают.

Илья Иванович надолго замолчал, уйдя в свои мысли.

Ратибор

К вечеру дорога меня вымотала окончательно. Спина у Чубарого была такая широкая, что, сидя на ней, приходилось ноги чуть не в «шпагат» вытягивать. А когда он на рысь переходил, так у меня внутри кишки перепутывались от тряски и ребро за ребро цеплялось. Нет, что ни говори, а в автомобиле ездить куда удобнее! Я несколько раз слезал на землю, шел или бежал рядом с конем для разминки и отдыха. А Илье Муромцу хоть бы что. Сидит себе да в бороду ухмыляется.

Как быстро умел он переходить от горестных мыслей к веселым и радостным! Давно ли казался мрачнее тучи и вот уже снова весело смотрит, понукает Чубарого, любуется бором, шумно вдыхает смолистый, пахнущий земляникой воздух. Может, это от того, что сама природа вокруг такая свежая, чистая, что грустные мысли не могут долго владеть человеком?

А мне вот не до природы и ее красоты. От ржаного хлеба с луком и салом, а может, от тряски, у меня такая изжога началась, что просто сил не было терпеть. Но куда денешься? Бабушки с ее лекарствами рядом нет… Часа два я промучился. А потом все пришло в норму. Видимо, хлеб переварился и в желудке опять стало пусто, как в продуктовой торбе Ильи Ивановича, которую он тщательно вытряхнул после второй трапезы. Есть нам теперь было нечего, а аппетит у меня уже начал разыгрываться.

— Скоро к Оке-матушке выедем! — возвестил Илья Муромец. — А оттудова до Ратиборова капища рукой подать.

Минут через пятнадцать слева от дороги лес посветлел. Илья Иванович свернул на тропинку. Через несколько шагов мы были у обрыва. Спешившись, я осторожно заглянул вниз и увидел медленно кружившую воду под почти отвесным крутояром. А вокруг был невообразимый простор. Хотелось броситься в воздух, раскрыть руки как крылья и лететь, лететь, лететь… На другом берегу широкой и неспешной реки, за песчаными ее косами раскинулись заливные луга с блюдечками озер и серпами стариц, окаймленных кустарником. На лугах паслись стада каких-то животных. А еще дальше, у самого горизонта, виднелась темная, зубчатая полоска леса.

Ниже по течению река, повернув, уходила к тому далекому лесу, а наш обрывистый берег постепенно понижался, переходя в луга. Противоположный берег, наоборот, становился крутым и высоким. Вокруг не было видно ни домика, ни дымка. Только простор, ласковый теплый ветер да небесная синь.

— Что, глянется? — поглядел на меня Илья Муромец, улыбнувшись. — Вот она, земля наша, какая!

— Красиво! — искренне восхитился я, на минуту позабыв свои горести. — А что это за животные пасутся на том берегу?

— Зубры.

Над самой водой стремительно пролетали стайки острокрылых куличков, в воздухе суматошно носились потревоженные нами ласточки-береговушки. По песчаной отмели на том берегу важно расхаживали какие-то длинноногие птицы, наверное журавли или цапли.

— Каждый раз, когда из Мурома или в Муром по этой дороге еду, — тихо сказал Илья Иванович, — обязательно сюда сворачиваю. Постоишь, полюбуешься вдосталь на такое раздольице и опять будто молодым станешь… Краше нашей Родины ничего нет!