Читаем без скачивания Терновая крепость - Иштван Фекете

— Давай прочтем наш приговор, — сказал его товарищ по несчастью и положил спортивную газету на открытую страничку табеля, чтобы изучать отметки по одной.

— Ну, сдвинь газету.

— Поведение. — со вздохом прочитал Кряж. — Ну, это не так важно! Венгерский — четыре. — Газета медленно ползла вниз. — Череснеи я не боюсь, меня беспокоит собака Кендел…

— Что вы здесь делаете?

В дверях стоял Кендел, а рядом с ним красивая дама. Друзья, лишившись дара речи, вскочили на ноги.

— Мы, это… значит… — начал Кряж, закрыв газетой еще не выясненные отметки. — Видите ли… Мы, значит. читаем наш приговор..

Плотовщик почувствовал, что идет ко дну, так как в лукавых глазах Кендела зажглись веселые искорки.

— Заходите, Ева. Если мальчики разрешат, мы тоже посмотрим их табеля.

И они подошли к ребятам.

Уши у Кряжа запылали, точно заходящее солнце перед ветреной погодой, а Лайошу Дюле показалось, что по его спине шагает полк муравьев.

— Ну-ка, Кряж! — приказал Кендел, и Кряж дрожащей рукой сдвинул газету. — По географии пять, — прочел Кендел. — Дальше! Меня интересует этот противный Кендел. (Его спутница засмеялась, словно от щекотки.) Арифметика, — продолжал он, — арифметика — пять.

— Господин учитель, — пробормотал Кряж, — господин учитель! Я, правда… — Он потянул газету вниз. — Отметка у меня могла быть хуже.

— Вот видишь, Кряж! — Потом Кендел положил руку на плечо Дюле: —Вперед, Плотовщик! Лучше скорей покончить с этим делом. — И газета поползла вниз теперь уже по табелю Дюлы. — Не торопись, Ладо. У тебя не хватает выдержки. Такое чтение приговора надо смаковать. Медленней! Венгерский — пять, география — пять. У господина Череснеи доброе сердце. Но вот что поразительно: по арифметике пять?!

— Господин учитель! — Плотовщик чуть не расплакался, но Кендел протянул ему руку.

— Поздравляю тебя, Ладо! Ну и Кендел! Да, я ведь еще не представил вас моей спутнице. Лайош Дюла Ладо, Плотовщик. Бела Пондораи, Кряж. А это моя невеста, Ева Баркоци, она преподает арифметику и физику.

«В табеле все-таки ошибка», — терзался Плотовщик, но муравьи перестали ползать у него по спине. Мальчики поцеловали руку даме.

— И я поздравляю вас, ребята, — проговорила она. «Какая у нее нежная, душистая рука», — подумал Дюла.

— Ну что ж, пойдем, дорогая, — сказал Кендел; глаза его оставались холодными, как туманные таинственные дали.

Доброта и красота печально проследовали среди опрокинутых стульев к двери, и Дюле почудилось, что соломенная шляпка в форме блюдца — это ореол над головой учительницы арифметики и физики.

Из коридора донесся звук удаляющихся шагов, и тогда Кряж наконец нашел в себе силы раскрыть рот:

— А я что тебе говорил? Но если кто-нибудь хоть одним словом заденет Кендела, я переломаю ему все кости… Как-то не верится, что его невеста — учительница арифметики. И зовут ее Ева, и такая красавица! Не может она быть учительницей арифметики.

Потом они почти не разговаривали и просто бродили по солнечным улицам, где кипело лето. Перед ними точно раскрылись дали, и пространство и время стали вдруг бесконечными.

Целые два месяца будут они свободны! Свобода!

Мальчики улыбались, иногда переглядывались и были мягкими и нежными, как молодые побеги ивы.

— Приходи ко мне после обеда, мы все обсудим.

— Ладно, — сразу согласился Кряж. — Нам надо, конечно, поговорить.

О чем им надо было поговорить, оба понятия не имели, но на душе у них было необыкновенно тепло и светло: они еще не знали, что счастье нельзя выразить словами, нельзя разделить его с кем-нибудь и нельзя сохранить.

В это утро знакомые улицы словно умылись, преобразились. Здесь уже не пахло капустой, а навстречу мальчикам шли веселые, приятные люди, веселые, ласковые собаки, а ведь утром, когда Дюла с головной болью спешил в школу, глаза у собак были тоскливые, а одна так даже зарычала ему вслед.

Теперь все чудесно переменилось. Как только мальчики подошли к перекрестку, регулировщик сделал пешеходам знак, что путь открыт, точно сказал:

«Пожалуйста, ребята! У кого такие прекрасные табеля, могут идти, а эта машина с газированной водой пусть подождет!»

Тот же самый регулировщик сегодня утром строго отправил обратно на тротуар Дюлу, который стал переходить улицу на желтый свет.

— Ты, дружок, видно, не различаешь цветов? — бросил он и, наверно, подумал, что троечнику нечего вылезать вперед.

Все это уже казалось дурным сном. Сейчас он поднял руку, точно благословляя прохожих, и в первую очередь Кряжа и Плотовщика.

Кряж от избытка чувств приподнял перед регулировщиком смятую жокейскую шапочку, поблагодарил его таким образом за четкую работу, а тот — это видели все, даже воробьи, сидевшие на электрических проводах, — в ответ козырнул ему.

Сколько ни старайся, это утро нельзя описать подробно.

— Когда мне можно прийти к тебе? — спросил Кряж, который раньше никогда не задавал подобных вопросов, но теперь считал, что они с Плотовщиком должны быть изысканно вежливыми.

— После четырех, если тебя устроит, — ответил так же вежливо Дюла, ибо они стали уже восьмиклассниками, что требовало от них умения держаться.

Потом Кряж — во второй раз сегодня — приподнял свою жокейскую шапочку со сломанным козырьком. Надо сказать, что свой необыкновенный головной убор Кряж вообще-то предпочитал носить в кармане.

Дюла скрылся в полумраке ворот и у лестницы, где было светлей, достал табель, потому что рано или поздно пришлось бы это сделать. «Да, Кендел отличный человек, — подумал он, — и его невеста Ева, с этой ее соломенной тарелочкой, удивительно красивая женщина».

Плотовщик в задумчивости смотрел на табель и вдруг почувствовал, что и на него кто-то смотрит.

На верхней площадке стоял Простак и весело помахивал хвостом.

— Простак, подглядывать некрасиво, — сделал ему выговор Дюла и почесал пса за мохнатым ухом, после чего пес проводил его до двери, хотя и не бескорыстно: из кухни доносилось шипение сала на сковородке и даже на лестнице чувствовался райский запах индейки-покойницы.

Простак уселся перед дверью, потому что от такого запаха невозможно было оторваться, а Дюла нажал кнопку звонка и, держа над головой табель, упал в раскрытые объятия мамы Пири.

Маме Пири ничего не стоило расплакаться, поэтому ей несколько раз пришлось вытереть глаза и очки, пока из тумана не выплыли наконец отличные отметки.

— Видишь… видишь, как замечательно! Ой, сгорит индейка! Иди, деточка, на кухню. Иштван прислал с вокзала индейку. Огромную, как страус. Боюсь только, не будет ли она жестковатой… Но какой у тебя утомленный вид, Дюла. Отдохни, мой хороший. Приляг на диван. Ведь теперь ты совершенно свободен!

Да, и Плотовщик чувствовал это, его даже немного угнетало ощущение бесконечной пустоты, но внезапно в ней всплыла твердая точка: дядя Иштван!

Табель на всякий случай он положил под подушку и в счастливом экстазе оглядывал комнату, у которой стены постепенно расширялись и заволакивались мглой, потом заблестели, потому что тесная клетушка превратилась в огромный зал со стеклянным потолком, пронизанным сверкающими лучами летнего солнца.

Ведь, конечно, тесной клетушкой была комната, где на коротком диванчике после утренней головной боли и пережитых волнений последних дней задремал наш Плотовщик, что нисколько не удивительно. Лишь тесной клетушкой была эта комната, но она обладала одним замечательным достоинством: она целиком принадлежала Дюле; и если он вбивал гвоздь в стену или вешал на окно птичью кормушку, никто его не бранил.

— Оставьте его в покое! — говорила мама Пири. — Мальчик трудится, и пусть лучше он занимается чем-нибудь, а не слоняется без дела.

И эта комната была поверенной всех тайн, хранительницей всех мечтаний и планов, так как здесь в изобилии рождались мечтания, планы и тайны.

Иногда тут появлялся Кряж, нагруженный огромными картами, конечно, картами Индии; ведь дядя Кряжа, искатель приключений, жил там при дворе какого-то мифического магараджи и непонятно, чем занимался. Этого не знала даже мать Белы, хотя дядя несомненно жил в Индии. Оттуда раз, два раза в год он присылал письмо или фотографию. И больше ничего, так как его высокая должность требовала больших расходов.

По словам Кряжа, дядя был не то главным охотником, не то воспитателем юных принцев, а еще врачом, спасшим жизнь магараджи.

— А как он попал туда? — спросил однажды Дюла.

— Вот как: он плавал на корабле кочегаром… а потом стал старшим механиком, — прибавил Кряж, видя, что Плотовщик поражен. — Магарадже привезли какие-то машины, и никто, кроме дяди Гезы, не смог их собрать.

— Но он же врач? — недоумевал Дюла.

— Лечить он научился так, между прочим. У него гениальная голова!