миссис Энсон произнесла:
– Ну что ж, Амелия. Спокойной вам ночи.
– Спокойной ночи, миссис Энсон.
Я услышал, как хозяйка вышла из комнаты, спустилась по ступенькам в коридор. Мисс Фицгиббон выждала довольно долгое время, потом закрыла входную дверь. Вошла ко мне в ванную, обессиленно оперлась о притолоку.
– Ушла, – только и сказала она.
4
Мисс Фицгиббон взяла у меня из рук стаканчик и проглотила бренди одним глотком.
– Хотите еще? – тихо спросила она.
– Да, если можно.
Фляга была уже почти пуста, но мы честно поделили то, что там оставалось. В отсветах газа лицо мисс Фицгиббон казалось мертвенно-бледным; подозреваю, что и я выглядел не лучше.
– Я, конечно, сейчас же уйду.
Она покачала головой:
– Вас увидят. Миссис Энсон не посмеет вломиться сюда снова, но уж будьте уверены, что ляжет она не сразу.
– Что же делать?
– Придется повременить с уходом. Думаю, через часок ее терпение истощится.
– Мы ведем себя так, словно в самом деле в чем-то провинились, – заметил я. – Почему мне нельзя выйти прямо сейчас и рассказать миссис Энсон все как было?
– Потому что мы уже прибегли к обману, и к тому же она видела меня в ночной рубашке.
– Ах, да…
– Придется выключить газ, будто я действительно легла спать. Тут есть маленькая керосиновая лампа, как-нибудь обойдемся. – Мисс Фицгиббон показала на складную ширму. – Если вы, мистер Тернбулл, передвинете эту штуку к двери, она заслонит свет и приглушит наши голоса.
– Так я и сделаю.
Мисс Фицгиббон подбросила в камин кусок угля, зажгла керосиновую лампу и выключила газ. Я помог ей переместить кресла поближе к огню, а лампу поставил на каминную полку. И вдруг услышал прямой вопрос:
– Вам не хочется оставаться здесь?
– Я предпочел бы уйти, – ответил я, заикаясь от смущения, – но вы, вероятно, правы. Я вовсе не жажду встречи с миссис Энсон, по крайней мере в настоящий момент.
– Тогда постарайтесь взять себя в руки.
– Мисс Фицгиббон, – сказал я, – мне было бы гораздо проще, если бы вы вновь оделись как полагается.
– Но под этой рубашкой на мне еще и белье.
– Все равно.
Я опять ненадолго отправился в ванную, а когда вернулся, мисс Фицгиббон была уже в платье. Причесываться она, впрочем, не стала, но это мне нравилось – ее лицо, на мой вкус, выигрывало в обрамлении распущенных волос. Когда я снова уселся, она обратилась ко мне:
– Могу я просить вас об одном одолжении, не рискуя шокировать вас окончательно?
– О чем вы?
– Мне будет легче выдержать этот час, если вы перестанете обращаться ко мне столь официально. Меня зовут Амелия.
– Знаю. Миссис Энсон называла вас при мне по имени. Меня зовут Эдуард.
– Вы неисправимый формалист, Эдуард.
– Ничего не могу поделать. Так меня воспитали.
Напряжение спало, и я сразу почувствовал усталость. Судя по тому, как мисс Фицгиббон – простите, Амелия – откинулась в кресле, она устала не меньше моего. Переход на дружескую манеру обращения принес нам обоим облегчение, словно вторжение миссис Энсон упразднило общепринятый этикет. Мы были на волоске от гибели и уцелели, и это нас сблизило.
– Как вы думаете, Амелия, миссис Энсон и впрямь заподозрила, что я здесь?
Моя собеседница взглянула на меня лукаво:
– Заподозрила? Да она прекрасно знала, что вы здесь!
– Значит, я вас скомпрометировал?
– Нет, это я вас скомпрометировала. Представление с переодеванием – моя выдумка.
– Вы очень откровенны, – сказал я. – Право, до сих пор я никогда не встречал таких людей, как вы.
– Ну что ж, Эдуард, хоть вы и чопорны, как индюк, но я тоже, пожалуй, не встречала таких, как вы.
5
Теперь, когда худшее осталось позади, а о последствиях можно было до поры не задумываться, я вдруг понял, что необычность ситуации доставляет мне удовольствие. Наши кресла стояли вплотную друг к другу, в комнате царил уютный полумрак, пламя керосиновой лампы отбрасывало на лицо Амелии мягкие, манящие тени. Все это внушало мне мысли, которые не имели ни малейшего отношения к обстоятельствам, предшествовавшим этой минуте. Рядом со мной сидела женщина, которую отличали редкая красота и присутствие духа, и даже подумать о том, что через какой-то час придется с нею расстаться, было непереносимо.
Сперва разговором завладел я, рассказав Амелии немного о себе. Я поведал ей, в частности, что мои родители эмигрировали в Америку вскоре после того, как я окончил школу, и что с тех пор я живу один и работаю на мистера Вестермена.
– Неужели у вас никогда не возникало желания поехать вслед за родителями? – поинтересовалась Амелия.
– Искушение, конечно, немалое. Они часто шлют мне письма, из которых видно, что Америка – замечательная страна. Но я решил, что сначала надо как следует узнать Англию и что, прежде чем воссоединяться с родителями, мне лучше некоторое время пожить самостоятельной жизнью.
– Ну и как? Удалось вам узнать про Англию что-нибудь новенькое?
– Вряд ли, – ответил я. – Хоть я и живу неделями вне Лондона, но много ли увидишь из гостиниц наподобие этой?
Теперь можно было, не нарушая приличий, осведомиться о родственниках самой Амелии. Она рассказала, что росла без родителей – они утонули в море, когда она была еще совсем маленькой, – и что сэр Уильям был назначен ее опекуном. Отец мисс Фицгиббон был его приятелем еще со школьной скамьи и выразил такую волю в своем завещании.
– Так вы и живете в доме Рейнольдса? – спросил я. – Это не просто служба?
– Мне платят небольшое жалованье, но главное – сэр Уильям отвел мне две комнатки во флигеле.
– Как я хотел бы познакомиться с сэром Уильямом! – пылко воскликнул я.
– Чтобы он мог примерить очки в вашем присутствии? – съязвила Амелия.
– Искренне сожалею, что осмелился обратиться к вам с подобным предложением.
– А я рада, что вы это сделали. Вы, пусть невольно, скрасили мой сегодняшний вечер. Каюсь, я начинала подозревать, что в гостинице просто нет никого, кроме миссис Энсон, – так крепко эта особа вцепилась в меня. Между прочим, я совершенно уверена, что сэр Уильям купит у вас очки, невзирая на то, что уже забросил свой самоходный экипаж.
Я не скрыл удивления.
– Но я слышал, что сэр Уильям – ревностный моторист. Почему же он охладел к своему увлечению?
– Он ученый, Эдуард. Его интересы многообразны, и он постоянно переключается с одного изобретения на другое.
Так мы беседовали довольно долгое время, и чем дальше, тем увереннее я себя чувствовал. С одного предмета мы перескакивали на другой, вспоминая пережитые прежде события и приключения. Очень скоро я выяснил, что Амелия путешествовала много больше меня – ей случалось сопровождать сэра Уильяма в его заморских странствиях. Она рассказывала мне о своей поездке в Нью-Йорк, а также в Дрезден и Лейпциг, и эти рассказы произвели на меня большое впечатление.
Наконец огонь в камине догорел, и мы допили последние капли бренди. Я произнес с сожалением:
– Как вы думаете, Амелия, мне, наверное, пора возвращаться к себе?
Секунду-другую она молчала, потом слегка улыбнулась и, к моему изумлению, мягко положила пальцы на мою руку.
– Только если вы сами
