Читаем без скачивания Записки нетрезвого человека - Александр Володин

Помню еще один ее совет: "Вы обобщаете. В искусстве никогда не надо обобщать".

Калифорния. Я в гостях у детей. Взглянешь на встречного - он улыбнется вам и даже скажет "Хай!" или "Монин!" А если идешь со своим привычным выражением лица, могут спросить: "Что с вами? Что-нибудь случилось?"

На бамперах почти всех машин - наклейки с надписями, чаще всего шутливыми. Это произвело на меня такое впечатление, что я просил переводить мне каждую.

"Три дня в неделю при мне заряженный пистолет. Догадайся, в какие дни".

Машину ведет молодая красивая женщина. На бампере: "Как много мужчин, как мало времени".

На маленькой дешевой машине: "Когда вырасту, я буду Кадиллак".

"Я люблю свою жену".

"Я люблю своего мужа".

"Я люблю свою собаку".

"Поцеловали ли вы на прощание своего ребенка?"

"Осторожно, машину ведет дедушка".

Вдруг - по-русски: "Я задолжал, я задолжал, я на работу побежал!"

На двери дома надпись: "Стучите, если вам одиноко".

На двери мастерской: "Открыто. Хотя с большим удовольствием мы покатались бы на лодке".

В торговом центре Сан-Франциско держит речь против расизма яростный негр. Над ним плакат: "Живите улыбаясь".

В школах, колледжах, университетах не оглашают вслух оценки в присутствии учащихся. Так же и на родительских собраниях. Это может унизить. Только наедине.

- Вы хотите сделать всех людей хорошими, - сказал мне американец. - А наша демократия хочет создать такие условия существования для людей, в которых даже дурные их качества шли бы на благо нации.

Любой предприниматель из шкурнических интересов, ради прибыли, будет стараться сделать свой бизнес более выгодным для потребителя, нежели другие.

Как ни странно, когда после оттепели вернулись холода, время еще продолжало умнеть. Причем несмотря на то, что государство, напротив, судорожно погибало. Главы правительства щедро дарили народу темы для анекдотов. В столах писателей копилось то, что понадобится времени в другие десятилетия.

Некогда была Сухаревская башня, центр рынка, бескрайнего, как вселенная. У Сухаревской башни, где Сухаревский рынок, торгуют спекулянтши шнурками для ботинок. В рабфаках наши братья, сияют горизонты. Лишенки в модных платьях от солнца носят зонты. В ячейках сестры наши, багровые косынки. Оранжевая башня, кровавый палец рынка... Сестренки наши седы, состарили победы. И братьев треть от силы, победы подкосили. И пионеров больше не дразнят хулиганы. Туристы едут в Польшу, артисты едут в Канны. А Сухаревской башни уже в помине нет. Остался гром вчерашних и нынешних побед.

А в домах вокруг множество чердаков, каждый со своими удобствами и недостатками. Там ночевали торгаши и беспризорники. Я жил там у родственников. Правда, об этом, наверно, уже было. Но - и детство, и отрочество, и юность!..

Там был еще старший двоюродный брат, мой кумир. Он как-то между прочим спросил меня: "Пастернака читал?" Я тогда учился в пятом классе и не знал, что такое Пастернак. "Почитай". Почитал, не понял. Долго читал, ничего не понимая. Помогли мне упомянутые отлучения из дому. Тогда над подъездами были железные навесы. Там начал понимать. ("...Так носят капли вести об езде, и всю-то ночь то цокают, то едут, стуча подковой об одном гвозде то тут, то там, то в тот подъезд, то в этот...") Начал понимать стихи о дожде.

А зимой начал понимать про снег. ("Только белых мокрых комьев быстрый промельк маховой. Только крыши, снег и, кроме крыш и снега, - никого...") Потом начал понимать про женщин. ("Ты появишься у двери в чем-то белом, без причуд. В чем-то впрямь из тех материй, из которых хлопья шьют...") Мне представлялось, что про Пастернака знаем только мы двое, я и брат. Потом прочитал повесть Эренбурга "День второй". В ней было о юноше Володе Сафонове, который любил математику и Пастернака... Значит, этот Сафонов третий, который знал о нем! Мне не приходило в голову: о Пастернаке, видимо, знает и сам Эренбург, раз он об этом написал...

- Вперед, до пояса, назад до отказа! Р-раз! Р-раз!.. Носочек, носочек!.. Кто так койку, мать вашу, застелил! Зайцев? Два наряда вне очереди.

По уставу положено было служить два года, как и сейчас. Но нас не отпускали и три, и четыре. В общем, не было слышно, чтобы кого-нибудь отпустили. Готовились к предстоящей войне. Готовились, готовились, а она оказалась неожиданной.

Казарма, красноармейская служба. Мальчишки, виновные без вины. Уставы, учения, чистка оружия. Почетные лагерники страны. Служили, служили, служили, служили, служи... Бессрочное рабство, шинели-ливреи. Несметная армия в мирное время. Эпоха нежизни. Года - миражи.

Как было сохранить в себе душу на все эти три, четыре, неведомо сколько лет? Как сохранить вот здесь, внутри, Пастернака, Первую Мещанскую? Она убегала от рынка в свою особенность. На ней особняк, в котором, говорили, жил когда-то Брюсов. А на углу Грохольского - Ботанический сад, где оранжерея и Самая Высокая Пальма. И аллея, где на скамейках сидят с книжками Умные Девушки. А на Второй и Третьей и Четвертой Мещанских - дома с балконами, на которые иногда выходили просто так, попить чаю или посмотреть вниз. Теперь на балконы никто не выходит. А Рижский вокзал назывался Виндавским, теперь он последний по величине и значению, а тогда был самый заграничный.

Теперь трехэтажный желтый дом на углу Колхозной площади и проспекта Мира - лишь декорация с белой фанерной башней, которая открывает путь к ВДНХ. Этот дом, где я некогда жил, давно уже необитаем. Если будете проезжать мимо него вечером - взгляните, - все окна черны.

Описываю случай. Я был в Ленинградском доме ВТО, и там не очень знакомая женщина сказала, что она хочет есть, а денег нет. А у меня в кармане пиджака были. И я сказал: "Пойдем напротив в ресторан, там поедим". Конец цитаты. А это как раз было, когда наши танки вошли в Чехословакию. А я Чехословакию люблю за фильмы, которые все время в Америке получали "Оскаров". И вот я сильно напился, и встал, и обернулся к залу, и во всю глотку: "Стукачи, выньте карандаши и блокноты! Я за свободу, демократию и Чехословакию!" И все стали смотреть на меня, и никто не вынимал карандаши. Тогда я еще раз и еще раз: "Стукачи! Выньте карандаши и блокноты..." Конец цитаты и т. д. Тогда за наш стол, большой, перед самым оркестром, сели несколько молодых людей, они меня полюбили, и я их полюбил, и мы стали пить друг за друга. А женщина куда-то исчезла, я и не заметил. Потом она подошла ко мне со своим партнером, оказывается, она пока танцевала. И они схватили меня за руки и быстро повели к выходу и по лестнице вниз, и в машину, и отвезли домой. Даже не расплатились. А назавтра я рассказал кому-то об этом случае, и мне сказали: "Да она же стукачка и есть!" Конец цитаты. Но я не поверил. А если и да - то тем более благородная женщина. А через несколько лет я неожиданно встретился с ней, она занимала какую-то должность. И она говорит мне: "Помните?.." и т. д. И все напомнила. И оказывается, она-то как раз не стукачка, а оказывается, наоборот, те, которых я полюбил за столом, они и были стукачи! Поэтому они и разговаривали с оркестрантами, как знакомые.

Достоевский писал, что длительная дискриминация усугубляет качества человеческой натуры, как хорошие, так и плохие. Евреи, мне кажется, разделились на две категории, не похожие одна на другую, как негры и эскимосы. Одни - бескорыстные, непрактичные, духовные, и другие - наоборот.

Давным-давно, до войны, только еще школу кончил или кончал, я каждый год в праздник Первого мая уезжал из Москвы в небольшой город, чаще Серпухов. Тянуло. Провести там день, когда небольшая демонстрация, и все поют, и всем весело. И почти все друг друга знают - и почувствовать себя в совершенном и - поверьте, пожалуйста, - щемяще-прекрасном одиночест-ве в этих праздничных толпах людей, где почти все друг друга знают, и только ты - никого...

Теперь одиночество совсем другое, добровольное, но об этом и писать неохота, зачем дожил?

Нет, были радости, были...

"Осенний марафон" Георгия Данелия с его жизнелюбивым прекрасным грузинским юмором. Фильм, где сплетены быт и внезапное озорство...

Правда, дирекция и тут настаивала на изменениях. "Мы же его (героя) должны наказать. А что получается? Придет в кино трудяга, посмотрит - а у него две таких бабы, Гундарева и Неёлова!" ...И любимые актеры. Олег Басилашвили, Наталия Гундарева, Марина Неёлова, Евгений Леонов, Станислав Любшин, Алиса Фрейндлих, Людмила Гурченко, Зиновий Гердт...

Фильм "Фокусник" Тодоровского. Двое, он и она, сидят на скамейке городского садика. А вокруг совершенно нетронутый снег. Как они подошли к этой скамейке, неведомо.

И фильм "Звонят, откройте дверь!" Саши Митты. Грустная и сердитая Лена Проклова, которая положила на алтарь своей детской любви к пионервожатому "первого пионера", который и пионером-то не был. И непостижимый Ролан Быков в этой роли.

Челябинский студенческий коллектив "Манекен" поставил трагикомический спектакль по пьесе "Две стрелы". И речь в нем шла не только о прошлом, но и о будущем (для тех лет, когда это было написано). Так, например, перед героем стоял вопрос: не убежать ли из своего рода в другой, потому что здесь ему грозила погибель. А тогда никто еще никуда не уезжал, да и мысли о том не могло возникнуть...