Одна из них без конца жевала резинку - даже в постели. Обычная девчонка - подросток с жирными ляжками, - дурочка, и понятия не имевшая, как ей жить в своем теле. Сам процесс был какой-то тупой, медленный и совершенно бессмысленный. Потом Полю вообще стало казаться, что то был плод его воображения. В памяти остался только ее смех.
Рот ее раскрывался от смеха, будто лопающийся стручок гороха. Она подвернулась Полю на одной из вечеринок, и привлекательность ее проистекала, главным образом, от не в меру выпитой водки с тоником.
Другая была вроде бы сама прелесть - и все же оказалась из тех женщин, что производят впечатление, только когда входят в комнату - и когда из нее выходят.
Еще одна казалась самой хрупкостью и нежностью, но в постели вопила диким голосом - и оттого только, что вычитала в какой-то дурацкой книжке, как вопят при оргазме по-настоящему страстные женщины. Вернее, в заурядной книжке, - как и сама она была женщиной вполне заурядной.
Одна за другой приходили они к Полю в квартирку случайные любовницы без каких-то особых целей и намерений, - и всякий раз он снова и снова не отказывал себе в этом удовольствии - пока до него наконец не дошло, какую пакость он с собой проделывает (тварь, которая обретала форму в углу, стала тому причиной), - и жизнь его перестала быть похожей на жизнь.
Еще в Книге Бытия упоминается о грехе, таящемся у двери, а то и подбирающемся к ней. Так что все это было совсем не ново. А напротив старо. Даже слишком старо. Творившееся с Полем было так же старо, как те бесчувственные акты, что вели к тому самому греху. Как и то безумие, что давало всему толчок. Как и та гибельная скорбь - боль одиночества, - что неизбежно пожирает саму себя и свою добычу.
Той ночью, когда Поль впервые заплатил за любовь, когда раскрыл бумажник, вынул оттуда две десятидолларовые купюры и отдал их женщине, тварь в углу обрела свою окончательную форму.
Та женщина... Когда так называемые добропорядочные девушки говорят о "потаскухах", в виду они имеют как раз ЭТУ женщину и ей подобных. Но сама она никогда так себя не называет. Ибо даже самый отъявленный преступник не думает о себе в подобных выражениях. Ну, девушка для работы, антрепренерша, исполнительница определенных услуг - наконец, просто веселая подружка... таковы примерно ее мысли. И точно так же, как половые признаки, у нее есть лицо, есть семья - и есть прошлое.
Но в любви торгашество - последнее дело. И, когда оно все-таки проникает туда путями отчаяния - путями звериных, обращенных во зло эмоций, - тогда безвозвратно потеряна всякая надежда. Из этой пучины бесчестия нет иных путей, кроме чуда, - но нет больше чудес для зауряднейшего из заурядных.
Пока Поль, сам дивясь тому, что творит - Бога ради, почему, зачем?! вручал женщине деньги, тварь в углу у платяного шкафа обрела окончательную форму. Отныне ее будущим стали реальность и вещественность. Тварь эту вызвала к жизни нелепая последовательность заклинаний, что сложились из звуков бесчувственной страсти и смрада отчаяния.
А женщина застегнула лифчик, накинула на себя вместе с блузкой видимость благопристойности - и ушла от Поля, ошеломленного, онемевшего в страхе перед присутствием нового соседа.
Тварь пристально разглядывала Поля - и, хотя тот пытался отвести глаза (кричать было бесполезно), взглянуть все же пришлось.
- Слушай, Жоржетта, - хрипло шептал он в трубку, - послушай... слу... да выслушай же... может, ты, Бога ради... затк... ну хватит... прекрати... слушай, ну хотя бы... СУКА, ДА ЗАТКНИСЬ ЖЕ ТЫ ХОТЬ НА СЕКУНДУ!... послушай... - Вдруг она утихомирилась - и все его слова, которым не приходилось уже проталкиваться сквозь беспрерывный поток ее безмозглой болтовни, вдруг оказались такими жалкими и одинокими - а кругом мертвая тишина, - и слова эти, пугливые, дрожащие, нырнули обратно к нему в глотку.
- Ладно, валяй дальше, - только и выговорил Поль. Жоржетта ехидно заметила, что сказать ей больше нечего, что она ожидала его звонка и заранее знала, зачем он позвонит.
- Слушай, Жоржетта, у меня тут... ну, у меня тут это... такое, значит, дело... просто позарез надо с кем-нибудь обсудить... вот я и решил, что только ты и поймешь... знаешь, у меня тут... а-а, черт...
Она тут же ответила, что знакомого акушера у нее не имеется, а если он обрюхатил одну из своих прошмандовок, то пусть воспользуется, к примеру, крючком от вешалки - и непременно заржавленным.
- Да нет же! Нет, дрянь ты безмозглая! Тут совсем не то! Не то! И вообще! Падла! Какого хрена тебя волнует, с кем я сплю? Эта тропка годится Для нас обоих... - И тут Поль осекся. Именно так всегда и начинались все их перепалки.. С одного на другое - как горные козы со скалы на скалу, - и оба уже забывали о том, с чего начали, только бы терзать и рвать друг друга зубами из-за какойнибудь ерунды.
- Ну пожалуйста, Жоржетга! Пожалуйста! Тут... тут какое-то существо... У меня тут в квартире что-то такое поселилось.
Она решила, что Поль спятил. О чем вообще речь?
- Не знаю. Не знаю я, что это такое. Оно что - вроде паука? Или медведя? Какое оно?
- Вроде медведя, Жоржетта, только... да нет, совсем другое. Правда не знаю какое. И ничего не говорит - лежит и сверлит меня глазами...
Ну и кто он после этого? Псих или просто скотина? Медведи не разговаривают! Ну, разве что те, которых по телевизору показывают. А вот кто он после всего этого? Разыгрывает тут дурацкие сцены, психом прикидывается.
И все - лишь бы зацапать положенные ей по суду выплаты. Но странно. Чего это он, затевая такую игру, первым делом ей же и позвонил?
- По-моему, Поль, ты просто придуриваешься. Я всегда говорила, что ты проходимец. А теперь ты и сам это подтверждаешь.
Щелчок в трубке - и Поль остался один.
Нет, не один.
Закуривая сигарету, он самым краешком глаза глянул в угол. Громадная тварь - грязно-бурая, мохнатая - явилась за ним следить, сгрудилась у платяного шкафа. Страшные лапы скрещены на массивной груди. Вроде огромного северного медведя, но совсем другая - мощной трапецевидной туши не избежать ни взглядом, ни мыслью. Золотые диски глаз - дикие, безумные - не вспыхивают - только недвижно созерцают.
(Описание никуда не годится. Забудьте. Тварь была совсем другая. Просто ничего похожего.)
И Поль чувствовал безмолвный укор - даже когда закрылся в ванной. Сидел на краю ванны, пустив горячую воду, пока зеркало не запртело сверху донизу, и он уже не мог видеть там своего лица - не мог видеть безумного блеска своих глаз, таких знакомых и так похожих на слепые глазницы обосновавшейся в комнате твари. Мысли сперва. бежали, потом, будто лава, текли - и наконец застыли.
И тут Поль вдруг понял, что не помнит лица ни одной из женщин, приходивших к нему в квартиру. Ни единого лица. Все они оставались для него безлики. Поль не смог припомнить даже лица Жоржетты. Просто ни единого лица! Все они были для него лишены выражения - или хоть чего-то запоминающегося! Господи, сколько же безликих трупов пришлось ему засеять! К горлу подступила блевотина, и он понял, что должен немедленно выбраться отсюда - прочь, прочь из этой квартиры, прочь от чудовища в углу!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
