непонятно, где в этой статистике «невоенные» расходы КГБ, который был, безусловно, «оборонным» ведомством, хорошо финансировался и должен был стоить бюджету куда больше заявленной суммы. Тем не менее помимо всех этих расходов в разделе «расходы, которые можно оценивать как военные» имеются еще 7,2 % к официальному военному бюджету, которые включают в основном и вовсе малопонятные статьи — «НИОКР МООП[65] по военной тематике» (1,7 %), развитие мобилизационных мощностей и госрезервы (0,5 %), «затраты на подготовку специалистов» (0,7 %), «пенсионное обеспечение сотрудников МООП» (4.3 %), на которых, получается, тратилось больше, чем на хорошо обеспечиваемых пенсионеров Министерства обороны. В любом случае к официальным военным расходам за счет этих двух блоков набегало еще 13,8 %[66].
Разумов обращает внимание на возможные проблемы в таких подсчетах. В частности, при проведении исследований происходило «перекрестное опыление» разработчиков (особенно из смежных, подрядных структур) из военных и общегражданских источников финансирования. И хотя вся разрабатываемая продукция шла на нужды «оборонки», в статистику по финансированию ВПК попадали только «оборонные средства»[67]. Хотя в Комиссии учет подобных расходов был в итоге по его инициативе налажен (и, как мы видели выше, отражен в бюджете), можно предположить (продолжая Разумова), что в государственной «гражданской» экономике существовали и другие кластеры, в которых, например, финансирование строительства объектов или инфраструктуры военного и двойного назначения проводилось за счет общегражданского бюджета.
Так, для нужд ВПК в 1970-е годы была создана специальная государственная программа (курируемая Комиссией и Госпланом) по «материалам группы 100», в которую были включены 100 наименований материалов, закупаемых для нужд «оборонки» за рубежом. Для сокращения стратегической зависимости (и, как можно предположить, экономии валюты) их предлагалось производить в СССР, что в течение нескольких лет в общем и целом было сделано, хотя, насколько можно понять источник информации, далеко не в полном объеме[68].
Впрочем, и далее значительная (если не большая) часть химической промышленности или промышленности строительных материалов работала на нужды ВПК и армии. Однако в указанных выше оборонных бюджетах невозможно найти пункты о финансировании капитальных вложений в эти отрасли.
Под нужды ВПК строилась и дорогостоящая инфраструктура, которая номинально предназначалась для общеэкономических целей. Так, например, помощник Юрия Андропова по Политбюро Игорь Синицин говорит в своих мемуарах, что БАМ и другая железная дорога — от советско-польской границы до Катовиц — были построены по настоянию Министерства обороны, хотя номинально были рассчитаны под перевозку хозяйственных грузов. Железная дорога в Польше, построенная по широкой советской колее, формально предназначалась для транспортировки железных окатышей из Нового Оскола (Курской области) на Катовицкий металлургический комбинат, работающий на местных углях, однако реально способствовала ускоренной переброске бронетехники на потенциальный западный театр военных действий[69]. БАМ должен был возить советскую нефть в цистернах для дальнейшего экспорта в Японию, но стал принимать на себя и транспортировку войск вдоль китайской границы по более защищенному маршруту, чем прежний Транссиб[70].
Министр энергетики Петр Непорожний рассказывает в своих мемуарах, что строительство целлюлозно-бумажного комбината на Байкале, вызвавшее протесты Сибирского отделения АН СССР, а потом и общественности, понадобилось ВПК для промывки особо чистой байкальской водой корда класса «супер-супер», используемого при производстве покрышек для шасси военных самолетов, имеющих высокую посадочную скорость[71].
О зависимости целых отраслей машиностроения, в частности автомобилестроения и тракторостроения, от запросов военных мы поговорим ниже.
Не отражается в этой статистике и советская «торговля» вооружениями со странами-союзниками. Хотя им чаще всего по линии «Внешоборонэкспорта» оформлялись продажи дорогих вооружений, реально это была бесплатная передача с бесконечной пролонгацией, а потом и списыванием кредита. Впрочем, реальная экономика этого бизнеса нуждается в дополнительных исследованиях. Сторонники советской экспортной политики настаивают, что СССР начислял долги по международным ценам на оружие, а брал его для экспорта по внутренним, которые были в несколько раз ниже. Поэтому оплата хотя бы части контракта в иностранной валюте (а нефтедобывающие страны типа Ирака, Ирана и Ливии оплачивали всю сумму контракта или большую ее часть) или получение вместо этого ликвидных на внутреннем рынке потребительских товаров уже приносили доход или, во всяком случае, делали бизнес не столь убыточным, как казалось со стороны[72].
Идеология ВПК и лоббирование интересов предприятий
Идеологией, которой питался советский ВПК, был прежде всего тяжелый опыт советских военных в начальный период Великой Отечественной войны, когда почти все накопленные (и нерасчетливо складированные в западной части страны) запасы оружия были истощены, захвачены или уничтожены противником в течение первых двух месяцев. По словам Виталия Катаева,
Ахромеев и Огарков[73] не могли изжить в себе опыт 1941 года и всегда говорили, что оружия не может быть много, его может быть мало[74].
Другой важный аргумент «оборонщиков», по его словам, появлялся, когда все государственные заказы были реализованы, а новых в рамках принятых концепций уже (или в ближайшее время) не предполагалось. Тогда директора оборонных заводов начинали говорить, что несут социальные обязательства перед рабочими, которых «надо кормить». Военные, как правило, в таких ситуациях легко соглашались сохранить заказы, аргументируя это тем, что иначе на заводах «будет утеряна технологическая дисциплина»[75].
В результате к 1990 году на вооружении огромной (3,4 млн, или 3–4 % от всего трудоспособного населения) Советской армии стояло невероятное количество сложной и дорогой техники — 1400 баллистических ракет, 8200 боевых самолетов, 4000 вертолетов, 63 900 танков, 76 520 бронетранспортеров и БМП, 66 800 артиллерийских систем и орудий, 260 подводных лодок, из которых 113 атомных[76]. С 1970 по 1977 год, на фоне разрядки в отношениях с Западом, СССР произвел около 16 тыс. ядерных боеголовок — в дополнение к 12 400 имевшимся — и перегнал США (снизившие к тому моменту число боеголовок по сравнению с 1970 годом) по их количеству[77]. Понятно, что значительная часть этой техники только числилась находящейся в штате, а реально не годилась для использования или нуждалась в ремонте, однако сам по себе размер горы накопленного (и, как правило, никогда не использовавшегося в деле) оружия поражает. Для него не хватало даже складских помещений и мест хранения, поскольку эти объекты, в отличие от производства оружия, строились по плану и не были в числе приоритетов. Тем более не хватало средств на строительство капитальных сооружений для внепланового оружия, типа ракетных шахт.
Гонку вооружений подогревал эгоизм представителей ВПК, ориентирующихся на получение крупных и долгосрочных государственных заказов, обеспечивающих им беззаботное существование на десятилетия вперед.
Управленческая модель, по которой действовал советский военно-промышленный комплекс еще со сталинского времени, подразумевала создание конкурентной
