сводящей вместе противостоящие элементы, в своем глубинном истоке обладающие взаимодополняющими и взаимоопределяющими признаками. Трансгрессия складывает рациональное и иррациональное, словно проводя математическую операцию, дающую новую точку отсчета – нуль. Для киберпанка, мифической модели техногенной цивилизации и культуры, эта операция – встреча мифа и научного логоса. С важным уточнением: мифа предстоящего, еще не свершившегося, но по структуре заставляющего нас оглядываться. Следовательно, доминация научного мышления предшествует новому господству столь же нового мифа: в вере в возможность бесперебойного научного и технического прогресса есть ростки метафизики – веры в чистую идею сбывающегося прогресса и становления, что не имеют конца.
Миниатюрный очерк вокруг ветхозаветного сюжета о Енохе, что я сделал чуть ранее, как минимум иллюстративен в отношении киберпанка перекликающейся глубинной логикой, объясняющей желание обосноваться и заложить фундамент персонального мира. Как максимум он генетически предшествует нашей реальности, пропущенной через множественные художественные переосмысления, в совокупности произведшие представление о городе будущего. Сам же я готов видеть удобство аналогии между ветхозаветным градом и воображаемым городом киберпанка как между двумя топосами. В сущности, город будущего располагает мистическим наполнением, происходящим из эзотерического и просто мифологического (в смысле связи с бессознательным) содержания в воображаемом киберпространстве.
Следы сакрального
Родословная всего западноевропейского эзотеризма идет от группы учений, включающих гностицизм, каббалу, неоплатонизм, разные отголоски восточных религий и герметизм. Между ними прослеживается немало сходств, порой приобретенных в результате взаимодействия, а порой – от общего истока в лице специфических культов. Краеугольный камень провозглашенной связи киберпанка с эзотеризмом составляет представление об отношении человека к миру. Согласно общему для гностических учений месту, человек исконно принадлежит совсем не материальному миру, куда он попал по воле Демиурга. Физическая действительность – не дар, а проклятие или испытание, метафорически – темница. В более нейтральной формулировке – место, свободу от чьих тягот надо заслужить. Грезы об освобождении от оков материального ткут сны и озарения мистиков. Киберпространство разрешает конфликт воодушевляющим эрзацем контролируемого здесь и сейчас освобождения, перенося человека в иное измерение.
Для киберпанка с лаконичной формулой «high tech, low life» приоритет укорененности в цифровой среде над принадлежностью материальной жизни проявляется в типичном для жанра упадке. То есть в откровенном кризисе действительности – симптоме, пересекающем рубеж анахоретства с аскетизмом как необладанием, невовлеченностью и ведущем в темноту. На смену практикам отшельничества приходит заброшенность индивидуального начала в огромном обществе, прибегающая к новым средствам для эскапизма и преодоления гипотимии, освобождающая от тяжести тела и одиночества посреди сутолоки прикосновений (вспомним о «Массе и власти» Элиаса Канетти) износом физической оболочки. Дорога саморазрушения пролегает то ли как путь, сулящий озарение, когда постижение темного приведет к высеченной искре внутреннего духовного огня, то ли как маршрут, через квазинасыщение телесного обещающий быстрое обретение откровений и истлевание. Мнимость этого избытка заключается в экзальтации здесь и сейчас, опирающейся на удержание присутствия материального существа в виртуальном измерении, чья продолжительность все равно иссякает, кроме того, не давая гарантий предстоящей вечности у испытываемого пребывания. При этом характерные для художественного образа способы трансгуманистического продления жизни путем замены органов или воздействия на клетки подхватывают две линии трансформации. Во-первых, нарушения естественного течения времени, наиболее ярко представленного в погружении в цифровую среду со смешением всех категорий времени в акцентированно длящемся Сейчас. Во-вторых, как минимум эпизодического освобождения от тела и границ – гностически понимаемых ограничений, навязанных материей.
Другой знаменательной чертой, утверждающей связь между киберпанком и эзотеризмом, в особенности гностицизмом, является представление о загробной жизни. В сущности, Рай, Эдем или иная концепция блаженного существования делает человека в соответствующей форме (скажем, как душу) открытой божественному и подлинной реальности, вместе с ними – всему остальному человечеству. Человек воссоединяется с целым. Этот процесс создает воображаемый архив, где торжествует абсолютное знание, способное обеспечить блаженство информированности. Другое дело, это знание или его альтернатива – информация выхолощены до состояния, близкого к данным с одномерным содержанием, чистым блаженством. Цифровой архив тоже располагает доступом ко всей доступной информации, накопленной человечеством, и особым типом коммуникации, в некотором роде воплощаемой при помощи информационных и цифровых технологий. С их помощью эссенциально чистое Сейчас благодаря интенсификации момента становится аналогией вечности, одновременно раскрывая и сотериологический лейтмотив: спасение в цифре и вечность наслаждения, вариации блаженства. Тема данных имеет значение также в контексте выросших из гностицизма концепций сигнатур, естественного языка – всего, что помещает перед человеком Природу как божественную тайнопись, сокрытую материей и состоящую из мельчайших символов. Виртуальный мир тоже проступает невидимым кодом под физической плотью устройств, проводов, улиц и зданий, обещая человеку доступ к тому, что конституирует сущее.
При этом локализация предлогом «под» – лексическая условность, положенная на лад визуального характера идеального города. Киберпанку куда лучше знакомо нарочитое движение виртуального над материей: вязь проводов, тянущихся вдоль стен и фасадов, мерцающие вывески и рекламные голограммы, размещение дисплеев и экранов поверх безмолвного бетона. Склонность города из вселенной киберпанка нести на себе сеть утверждающих его связей (т. к. его символическая сердцевина находится поверх основания, вторичного в отношении геометрии природы и бытия) обычно совпадает с подобием онтологического разрыва в устройстве быта. Причина разрыва – дистанция в распределении власти и благ. Соответственно, разница в уровнях комфорта между слоями населения, производящая срединную поверхность потребления через существование (в остатках символических пространств) и низину существования через потребление (остатков благ, нисходящих сверху). Вершина же принадлежит фигурам чистой власти, которая еще не распределена и не конкретизирована, но сконцентрирована в потенции, и виртуальному, всегда лежащему «поверх». Две эти инстанции обрамляют фактуру населенного городского ансамбля, пропуская ресурсы сквозь него. Причем ресурсами служат идеи, постепенно приобретающие выражение, которое так же постепенно утрачивается, достигая самого дна, где от них остается только статистический и вторичный осадок в отголосках данных об обитателях. То есть не исходная, высвобожденная идея, а следствие ее реализации, также являющееся интеллигибельным.
Отсюда возникают трущобы будущего, с вынесенным вовне техническим нутром, и главные магистрали движения с высотными зданиями, обвешанными рекламными проекциями. Таким образом, виртуальное киберпанка в различных ипостасях (как нутро и как цифровое изображение виртуального) выносится вовне, образуя два уровня навигационной системы, карты города: или направляющей потоки информации и энергии в чистом виде, или курирующей перемещение информации и энергии, сосредоточенной в человеке как обитателе экономической, политической, культурной сфер. Эзотерическое же почти всегда повествует о метафизическом или сверхчувственном, которое расположено под материей в качестве предпосылки, причины ее эманации, оно же ведет к абсолютному началу, первичному по отношению к материальному, то есть скрытому под ним. Данный порядок дает классический путь для человека к самому себе,
