в читательском сознании Кинг остается писателем нишевым, жанровым, а если быть откровенными — представителем «низкой» прозы.
Такое положение вещей сложно объяснить чем-то кроме снобизма филологической среды. Нобелевскую премию по литературе получают авторы высокой макулатуры, тогда как Король Ужасов сидит себе спокойно в штате Мэн и, кажется, не парится по поводу статуса автора народных бестселлеров.
Кинг сегодня — это главный писатель человечества, ум, честь и совесть эпохи, и при этом пленник жанра, а вернее — пленник взгляда на жанр ужасов.
В контексте творчества Стивена Кинга легко понять причину отсутствия хорошей русской мистики. Наши писатели боятся показаться примитивными, и даже если они пытаются написать мистический роман, то непременно разбавляют его чаадаевскими записками об отечестве или солженицынским «как нам обустроить Россию», тем самым размывая жанр и разбавляя чистый ужас. В жанровую литературу идут только идиоты и эпигоны, которые пишут глагольные романы-шутеры — пошел, увидел, ужаснулся, был убит, воскрес, пошел убивать.
Наша традиция предполагает или высокий публицистический реализм, или макулатурное дерьмо, при этом гражданский пафос непременно должен сочиться в избытке. Соблюсти верный баланс между жанром и смыслом, как это получалось у западных классиков, удавалось немногим. Один из очевидных примеров — братья Стругацкие, ставшие идолами. Но они писали фантастику, хоть и страшных вещей у них предостаточно.
В Советском Союзе власти с подозрением относились ко всему мистическому, и поэтому в важнейшем из искусств не оставалось места иррациональному кошмару. Стереотипно мнение, что единственным советским фильмом ужасов является «Вий», хотя во время перестройки хоррор-фильмы и посыпались градом на истосковавшегося зрителя. Безусловной удачей и даже победой можно считать лишь «Прикосновение» Мкртчана. История следователя, столкнувшегося с феноменом мертвецов, которые заставляют живых родственников совершать самоубийства, предвосхитила эстетикой сумеречной отстраненности японскую волну городских кайданов. Это, наверное, один из самых страшных фильмов в мире, который отказываются пересматривать и боятся вспоминать ночами. «Прикосновение» лишено гражданского пафоса, чистый ужас и безысходность там представлены как данность, как почва, без лишних разговоров, почему и как — хоть атмосфера эта и точна и беспощадна в воплощении настроения развалившейся страны и ее жителей.
Интересна связь с «Прикосновением» другого удачного образца русскоязычных ужасов — романа украинского писателя Игоря Лесева «23». И в «Прикосновении», и в «23» авторы выдумывают новый вид нечисти: в первом случае это Фрози, во втором — Гулу. И там, и там монстры — вариация на тему неупокойников, буквально — не успокоившихся мертвецов, и, пожалуй, для всего небольшого набора русских ужасов этот вид потусторонней силы наиболее характерен.
На Руси традиционно делили покойников на оберегающих и злых. С оберегающими играли в символические ладушки, прикасаясь к стене, просили защиты; злые же ходили по миру, норовя сделать живым какую-нибудь пакость. В «Прикосновении» мертвые родственники терроризируют живых, призывая их скорее присоединиться к ним на том свете, в «23» души мертвых ищут для себя новые тела среди живых и затем в них существуют.
Остальные перестроечные фильмы, пытавшиеся быть хоррорами, скатывались либо в очевидный треш, либо в проблемную чернуху.
Сейчас даже забавно смотреть и «Заклятие Долины змей», и «Люмми», где в лучших традициях фильмов категории Б герои спасаются от монстров, сделанных за 3 копейки. Такие фильмы, как «Каннибал», повествующий об ужасах советских лагерей, конечно, смотрятся жутко, чему способствует еще и самая странная в истории кино психоделическая желтая цветокоррекция, но воспринимать их как хоррор — все равно что причислять к этому жанру «Архипелаг ГУЛАГ».
В новой России за хоррор также брались несколько раз. Из фильмов, снятых в 90-е, упоминания заслуживает «Упырь» Сергея Винокурова, киноведческое упражнение в жанре плохого кино, и «Змеиный источник» Николая Лебедева, прекрасно снятый мистический триллер, который несколько портит очевидно хичкоковская развязка.
В 2000-е годы попытки продолжились, треш-притчей во языцех стала «Ведьма», делались стилизации под японский кайдан, например «Мертвые дочери» Павла Руминова. Характерно, что Руминов, на которого возлагались главные надежды по созданию хорошего русского хоррора, с мистикой завязал и снял социальное кино «Я буду рядом» — образец фестивальной мелодрамы, с пафосом, слезами и гражданской позицией.
Так подтвердился главный ужас русской истории ужасов: русский человек привык и полюбил пугаться не ведьм со зловредными мертвяками, а актуальных проблем развития современного общества и вечных, как Волга, бед русского народа.
Темная сторона пуританства: немного о сексуальности в викторианскую эпоху
Через шесть десятилетий после публикации в США на русский язык наконец переведена классическая работа Стивена Маркуса о порнографии и сексуальности в викторианской Англии, повлиявшая на Мишеля Фуко. По просьбе «Горького» Роман Королев прочитал эту книгу и узнал, что может быть общего у онанистов с персонажами Чарльза Байрона, у записок о сексуальных похождениях викторианского джентльмена с книгами Чарльза Диккенса и у порнографии с утопической литературой.
Профессор Колумбийского университета Стивен Маркус, родившийся в 1928 году, специализировался на творчестве Чарльза Диккенса и фрейдовском психоанализе, а также был близким другом Стэнли Кубрика и участником политической кампании против войны во Вьетнаме. Его самым известным произведением стала книга «Другие викторианцы», опубликованная в 1966 году: в разгар сексуальной революции на Западе. Основанные на изучении архивных материалов сексологического Института Кинси, «Другие викторианцы» были посвящены распространению порнографии и различным проявлениям сексуальности в Великобритании XIX века.
Реакция на издание книги оказалась неоднозначной. С одной стороны, «Другие викторианцы» спустя несколько недель после публикации возглавили национальный список бестселлеров. С другой — в прессе насмехались над Маркусом как над человеком, изучающим «отвратительную фигню», а некоторые академические коллеги упрекали его в слишком узком подборе источников.
В любом случае работа Маркуса породила целый шквал изысканий о мастурбации, садомазохизме, гомосексуальности и проституции в XIX веке и считается наиболее влиятельным исследованием викторианской сексуальности до работ Мишеля Фуко. Именно отсылая к Маркусу, последний назвал одну из своих работ, вошедших в сборник «Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности», «Мы, другие викторианцы».
Враг мастурбации
«Другие викторианцы» состоят из шести очерков и заключения, написанных с немалым количеством иронии и предлагающих неожиданный взгляд на культуру эпохи, которая справедливо ассоциируется с чопорностью, ханжеством, пуританством и полным замалчиванием вопросов секса.
Герой первого очерка Маркуса — почти забытый сегодня врач-венеролог и литератор Уильям Актон, родившийся в 1813 году. Актон писал о болезнях, на которых специализировался, а также о связанных с ними социальных проблемах. Он, например, чрезвычайно прогрессивным для своего времени образом призывал викторианское общество прекратить ханжески закрывать глаза на существование проституции, увидеть в торгующих собой женщинах человеческие черты и помочь им найти
