как раз из этого сословия. Так что попытка сделать из Бирса «социально близкого» советской России землепашца была обречена на провал. Но тогда и начитанность отца Бирса, как и тяга его самого к литературе, не выглядит такой уж необычной. Вспомним, что первой работой пятнадцатилетнего Амброза была работа помощником печатника в типографии. Он успел соприкоснуться с этой стороной печатного слова, безусловно оказавшейся ему в тягость. Много лет спустя мы читаем у него: «…он томился в бесславной праздности, стремясь приложить свои силы, мечтая об увлекательной жизни воина, ища случая отличиться». Часто говорят об отсутствии у Бирса образования. А в офицерской школе в Кентукки Бирс (хотя и не закончив ее) разве не учился?
Пересмешник
Идеи модного тогда социал-дарвинизма и попытка перенести законы биологии и теории Дарвина на законы развития общества повлияли на мировоззрение Бирса и нашли отражение в его рассказах. Как, впрочем, и натурализм Эмиля Золя и Ги де Мопассана.
Все эти усвоенные и принятые на вооружение Бирсом тогдашние модные теории развития позже в другой части света отзовутся взмахом крыльев птички колибри, которая в силу американской специфики превратится у него в пересмешника. Тема пересмешника, столь важная для Бирса, трансформируется в американской литературе в желание убить этого самого пересмешника. Сам Бирс, уподобившись ему, будет передразнивать все и всех: и Жизнь, и Смерть, и Человека.
Невзирая на мрачные тона, сделанное в литературе Амброзом Бирсом ярче и прекраснее всего того, что было подвергнуто огранке фирмой Де Бирс. Он постоянно напоминает нам, как кратко и непредсказуемо наше земное существование. И словно повторяет за японским «Хагакурэ»: «Я понял, что путь самурая, это смерть».
Читая военные рассказы Бирса, порой, сложно понять, а на чьей стороне воевал автор. Так, в некоторых из рассказов Бирса «южане» описаны им как минимум с симпатией. Они «джентльмены». Они учат нас важнейшему, по мнению Бирса, умению — умению умирать.
Бирс заставляет вспомнить «Фаталиста» Лермонтова и «Выстрел» Пушкина, из европейцев — Мериме и его «Редут». Но если По в «Низвержении в Мальстрем» и «Колодце и маятнике» спасает своих героев, заставляя их, во-первых, по мере развития сюжета бороться до конца и, во-вторых, дав им в дар стремление к жизни и ясную голову, то особенностью прозы Бирса будет то, что его герой всегда обречен на поражение. И в это время Бирс чуть ли не единственный в мировой литературе, кто позволяет себе смотреть подобным образом на человека.
Машина
В «Хозяине Моксона» Бирс прикоснется к теме недружественных роботов, нарушающих выведенный значительно позже «первый закон» Айзека Азимова. Подхватив ее у немецкого романтика Гофмана с его «Песочным человеком», Бирс, в отличие от Мериме и его «Венеры Илльской», обратится не назад, вглубь веков, а вперед, в дали надвигающейся автоматизации и робототехники. Читатель же любящий По тут же вспомнит два его рассказа: «„Шахматист” Мельцеля» и предвосхитивший тему киберпротезирования «Человек, которого изрубили в куски», в котором слуга, завершая вечерний туалет своего господина — красавца офицера, лишает его всего, даже голоса, оставив лишь голову и обрубок тела без конечностей. Да и «Пересмешник» с темой «двойников» у Бирса — это не что иное, как развитие «Вильяма Вильсона» По, перенесенного из европейского университета на поля Гражданской войны в США.
Майор
Незадолго до смерти Бирс побывает в местах своей боевой юности. Во время Гражданской войны он начинал рядовым Девятого пехотного полка северян и дослужился до офицера, став разведчиком-топографом. Майор Бирс при его личном мужестве как будто издевается над самим собой, говоря в «Без вести пропавшем», что стремление «умереть молодцом» похвально и что это часто единственное, что остается простому человеку. И тут же развенчивает эту последнюю попытку человека контролировать свою жизнь, заставив героя умереть от страха. И наказав его тем, что его, попавшего «как крыса в капкан» в западню обломков рухнувшего дома, не узнает даже брат, который увидит в нем лишь убитого «неделю назад» врага в запыленной серой форме.
Амброз Бирс достаточно свободно перемещает своих героев во времени и пространстве от смерти к жизни и обратно. Из ада земных страданий и страха, с которым человек не в силах справиться, до райских кущ воспоминаний о золотой поре детства или же обострения внутренней оптики в экстремальной ситуации, за секунду до смерти: «Страшное потрясение, перенесенное его организмом, так усилило и утончило их (чувства), что они отмечали то, что раньше было им недоступно. Он ощущал лицом набегающую рябь и по очереди различал звук каждого толчка воды. Он смотрел на лесистый берег, видел отдельно каждое дерево, каждый листик и жилки на нем, все, вплоть до насекомых в листве — цикад, мух с блестящими спинками, серых пауков, протягивающих свою паутину от ветки к ветке. Он видел все цвета радуги в капельках росы на миллионах травинок. Жужжание мошкары, плясавшей над водоворотами, трепетание крылышек стрекоз, удары лапок жука-плавунца, похожего на лодку, приподнятую веслами, — все это было внятной музыкой. Рыбешка скользнула у самых его глаз, и он услышал шум рассекаемой ею воды». («Случай на мосту через Совиный ручей»)
И все бы ничего, если не знать одного: это замедленное кино проходит перед внутренним взором только что повешенного Пейтона Факуэра.
Серый
Серый цвет несет у Бирса определенную смысловую нагрузку. «Человек в воде увидел глаз человека на мосту, смотревший на него сквозь щель прицельной рамки. Он отметил серый цвет этого глаза и вспомнил, что серые глаза считаются самыми зоркими и что будто бы все знаменитые стрелки сероглазы». Шпион, разведчик-северян, спровоцировавший гибель Факуэра, выступит в роли дьявола, искусителя: «Однажды вечером, когда Факуэр сидел с женой на каменной скамье у ворот своей усадьбы, к ним подъехал солдат в серой форме и попросил напиться». Это и серые глаза смерти, и серый от пыли мундир, и серое лицо, в котором брат не узнает погибшего брата. В первом из трех портретов капитана Коултера Бирс обращает внимание на его серые глаза. Мало того, если мы внимательно посмотрим на фамилию главного героя рассказа «Пересмешник», «рядового Грейрока» (Greyrock), то даже здесь мы увидим это обыгрывание темы «серого» цвета.
Интересен у Бирса и мотив реки, которая в зависимости от контекста может быть и Стиксом, и Рубиконом, и Летой.
Мотив часов — а шире, времени и судьбы, безразличной и не подчиняющейся человеку, — проходит через многие рассказы Бирса. Так, тиканье часов переходит в пульсирующий ритм стука крови в голове повешенного, которое, конечно, есть сама судьба: «Какой-то звук, назойливый и непонятный, перебивал
