Ольга не торопилась отвечать. Валентин насупился.
— Ну и как ты теперь?
— Что теперь? — опять не поняла Ольга.
Сейчас бы самое время спросить о главном, но в последний миг у него не хватило решимости.
— Так ты не сердишься?
— А разве на такое можно сердиться? Человек и его дело — как их разделить?
Он понял: Ольга не притворяется, она на самом деле думает так, и это опять ново и прекрасно в ней.
Свидания с Ольгой были ежедневными. Вначале десять-пятнадцать минут — не больше. Потом ограничения сняли: однако Ольга все равно уходила, едва представлялся удобный предлог. Жалеет? Боится чего-то?
Впрочем, вскоре в Ольге словно переломилось что-то. Однажды она засиделась в палате до тех пор, пока Саня своим молчаливым появлением не дал понять, что время позднее. Через день Ольга опять пробыла дольше обычного. Это стало правилом: уходить лишь перед ужином.
Они говорили о всяком — важном и неважном. Но для них и пустяки не были пустяками, потому что напоминали о прежних радостях и огорчениях, размолвках и примирениях. Валентина поражало, что Ольга помнит прошлое лучше, чем он. Когда он сказал об этом, девушка была явно польщена.
— О, я знаю всю твою жизнь! — воскликнула она воодушевленно. — Ты даже не подозреваешь, как хорошо я знаю. Похвальное и непохвальное.
— Откуда же непохвальное? — засмеялся Селянин. — Я всегда рассказывал о себе только хорошее. И я вправду хороший?
Он шутил, но Ольга посмотрела на него с неожиданной грустью. Ему почудилось даже: со страхом.
— Что же ты знаешь плохое?
— Не надо об этом.
Она не хотела отвечать, но это лишь подстегнуло Валентина.
— Отчего же? Нет, если замахнулась, руби.
— Я не вправе судить тебя.
— Почему не вправе? Мы не чужие.
Она опять с испугом посмотрела на него.
— Пожалуйста, не настаивай.
— Но все-таки, что плохое ты вообразила? Или тебе наплели обо мне? Ну!
Ольга вздрогнула, услышав это его «ну!».
— Умоляю, не вынуждай. Не мне судить твои поступки.
Валентин ждал, непреклонный. Он не единожды убеждался на примере других (да и своем тоже), как изворотлива и правдоподобна бывает клевета. Он хотел знать, что беспокоит девушку. Конечно же, беспокоит, иначе она не проговорилась бы.
Чтобы ободрить Ольгу, он обнял ее за плечи, однако девушка высвободилась как-то странно, не то смущенно, не то снисходительно посмотрев на него.
— Почему ты молчишь? — спросил он. — Или увиливаешь?
— Нет, не увиливаю, — едва слышно возразила Ольга. — Ты любил девушку.
— Еще бы не любить. Я и сейчас люблю, — охотно признался он. — Очень люблю девушку по имени Ольга.
— Я не о нас… Я о Симе.
— Си… Кто тебе сказал о Симе?
— Не принуждай, прошу. Не сердись. — Она поспешно поднялась, и он не удержал ее.
Когда-то, восемь лет назад, он напропалую волочился за Симой. Были каникулы, долгие летние каникулы, а девушка встретилась добрая и простодушная. Они легко сблизились, легко расстались. А через год ему сказали, что Сима, избавляясь от ребенка, погибла. О том, что это был его ребенок, знал только он. По крайней мере до сих нор думал, что знает только он один, что Сима никому не обмолвилась о подлости, совершенной им…
На следующий день Ольга появилась в палате в обычное время и была по-обычному приветлива. А Селянин продолжал думать о Симе и еще о том, как Ольга узнала правду? И всю ли правду? Он ей ничего не рассказывал. Кто же ей сообщил о Симе?
А вскоре он столкнулся с новыми неожиданностями.
Ему разрешили выходить в соседнее помещение, напоминавшее гостиную. Посредине — полированный стол, четыре легких кресла. На полу — огромный светло-желтый ковер. Окно, как и в палате, занимало всю стену и также отблескивало серебристой зеркальной непроглядностыо. Возле него росли две пальмы в кадках.
Но не эта, в общем-то ничем не примечательная, обстановка удивила Валентина. Однажды он обнаружил, что окно утратило свою непроглядность, и за ним — сосны вперемежку с березами, снег. Тротуар вдоль дома был расчищен, но у обочины снег толщиной в метр, не меньше. На ветвях густой куржак. Солнце висело низко, и по сторонам от него были малиновые «уши». Значит, мороз крепкий, не меньше двадцати.
Зима? Но сколько же времени он болел, если подобрали его в марте, а теперь опять зима? Что же, он целый год пролежал без сознания?.. Этого не могло быть.
Валентин позвал Саню:
— Какой сейчас месяц? — Саня недоуменно моргал глазами. — Апрель? Май?
Результат был тот же.
— А, что толку тебя расспрашивать! — Валентин опустился на банкетку возле самого окна и тотчас увидел детей, степенно вышагивающих по тротуару. Позади них — две женщины.
Дети остановились как раз напротив, глядели прямо на Валентина. Одна из женщин что-то объясняла им и тоже глядела в окно, прозрачность которого казалась особенно удивительной после недавней зеркальной непроглядности. У Валентина было ощущение, что между ним и детьми нет преграды. Стоит протянуть руку, и коснешься головки вон того малыша в красной, похожей на шлем, шапчонке. Почему же ребятишки не замечают незнакомого им чужого дядю?
И еще одно было невероятным. Детей одели только в курточки и брючишки из тонкой ткани. Очень красивой, переливающейся на свету всеми цветами радуги, но явно летней. На ручках перчатки — тоже тоненькие, обтягивающие каждый пальчик. В лютый-то мороз! Да что же думают воспитательницы?! Они же перепростудят детей!
Валентин возмущенно посмотрел в сторону женщин. Но те были одеты ничуть не теплее. Только цветом куртки и брюки были поскромнее.
— Да уходите же! — крикнул Валентин, но его не услышали, как не слышал голосов и он сам. Селянин застучал в окно косточками пальцев, но едва уловил глухой звук: стекло гасило удары, подобно войлоку.
А там, за окном, дети двигались так неторопливо, словно нет и в помине солнца с ушами и леденящего мороза, словно сейчас раннее летнее утро.
Валентина взяла оторопь. Что, если ему все это мерещится? Он усомнился в себе самом, в Ольге, в реальности всего окружающего… Или… или он сходит с ума?!
Селянин бросился в прихожую, где была его одежда. Сейчас же на улицу! Немедленно!! Надо проверить, убедиться…
Выбравшись из дома, он в первый миг задохнулся от морозного воздуха. Привычно прикрыл рот и нос ладонью. А взгляд метался вокруг, — ища опровержения: нет же, не сошел с ума! И лес, и снег, и мороз были на самом дели. Дети?.. Но они могли уйти, пока он одевался. Да, да, это их приглушенные голоса там, в лесу. Скорее туда!
Ноги слушались плохо. Селянин то и дело спотыкался, скользил на утоптанном снегу. Дорожка постепенно сужалась. Безжалостно скрипел под ногами снег, а голоса детей — их перекрыло жужжание странной зеленой машины, похожей не то на гигантского шмеля, не то на бесхвостую стрекозу. Если бы не эта ее бесхвостость и не отсутствие зонтика вращающегося винта, машину можно было бы принять за вертолет. Необычный, мелодично жужжащий вертолет. Но в том-то и дело, что не было у машины винта, не было привычно грохочущего мотора, и поддерживали ее в воздухе крылья, не видимые в немыслимо быстром махе. Об этих крыльях можно было лишь догадываться, глядя на голубоватые прозрачные клинья, словно пристывшие остриями к бокам машины.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
