Плигиных, у богатых мужиков. Все что было из барахла ценного, увезли, да не успели расторговать — разыскали быстро. Так что знает он про ваше ремесло, слышал да видел, раз и глаза есть у парня, да и уши тоже.
— Сказано что нет сыскного, — буркнул опять Семен Карпович, — а ты твердишь одно и то же. Переучивать надо слова, раз новое время наступило. Парень-то сам как понимает наше дело, соображает, что ему придется у нас делать. Не дратву сучить, и не навоз кидать вилами…
Костя пожал плечами, сказал, стараясь быть спокойным, стараясь скрыть непонятно откуда родившееся волнение в душе:
— Так и верно ворья везде много. Знаю, что надо с ними делать. Надо их имать…
— Имать, — захохотал с присвистом Семен Карпович и глазки совсем уплыли под набухшие воспаленные веки. Он даже от удовольствия топнул сапогом и убрал колени под стол, раскинул локти на клеенке, продолжая теперь уже весело разглядывать и его и Александру Ивановну. Старуха с темным лицом появилась в дверях, улыбаясь.
— Имают, брат, чижа. Один стукнет битой, а другой лови его. Не-е-т…
Тут Семен Карпович Опять поднял палец вверх и уже наставительно прибавил.
— У нас не имают, а задерживают. Мол, чинами розыска задержаны аферисты, или там громилы, или проститутка-хипесница. Есть такая категория гулевых дам. Ну, ладно… Разве что ради твоего Тихона, Александра Ивановна. Хороший был мужик и сыщик что надо, не скоро такого обучишь как он, царство ему небесное.
Семен Карпович щепотью побросал по лбу и плечам пальцы, как окропил себя водой. Потом закрыл глаза, покачался, облизывая тонкие синие губы. И все ждал Костя, что сейчас он махнет на них рукой да еще притопнет красным сапогом и закричит:
— Уходите, мешаете мне отдыхать…
— Да и верно, — проговорил, открыв глаза и поудобнее устраиваясь за столом: — Парень что надо. Вчера шел — гляжу сидит на крыльце. Рост — в гвардию хоть сейчас, чуть не два поди метра, на цыгана схож — значит, горячий, смелый будет. А может и татарская есть кровь. Вон волосы-то как лакированные блестят, прямые да жесткие, как панцирь у жука…
— Ну полно тебе, — запротестовала Александра Ивановна, — какой тебе цыган, какой тебе татарин. Я его деда помню. Тоже из Фандеково. Такой же мужик, как и все. Извозом занимался…
Как не расслышал ее Семен Карпович, сказал задумчиво:
— Наш бывший начальник Бибиков кличку сразу бы дал — или «цыган» или «татарин»… Любил клички давать, что крестный отец всем сыщикам был. Подумал еще вчера про тебя — такого бы к нам в губрозыск. То-то был бы доволен наш новый начальник, — усмехнулся он с какой-то неприязнью. — Начнет вышагивать по кабинету, да ручонкой помахивать, да про революцию тебе лозунги сыпать горохом…
— Семен, — прикрикнула сейчас же тонким голосом старуха из комнаты, — договоришься ты, возьмут вот за шкирку, как Мартына Туркина. И что тебе неймется, как заладит, как заладит, что помело.
— Мартына Туркина, — ворчливо отозвался Семен Карпович и слегка вздрогнул от глухого звона упавшего в комнате медного ковша.
— Пугаешь все, Варвар… Вот что, — обратился он к Косте, — садись-ка к столу и давай попьем чайку, да потолкуем. А ты, Александра, можешь идти. Давай.
Александра Ивановна низко в пояс поклонилась Семену Карповичу и опять быстро оглянулась на Костю: под платком в больших выцветших ее глазах так и светилась радость и довольство.
— Иди, — проговорила с облегчением в голосе. — И слушайся, что тебе будут говорить, да подсказывать.
Подтолкнула его к столу, а сама спиной открыла дверь в коридор. Хлестнул оттуда через открытое окно порыв жгучего с пылью ветра, заставив Семена Карповича проговорить задумчиво:
— Экие ветры свистят по земле. Поди как при Ноевом потопе. И жара не унимается. И не вспомнишь, когда на моем веку было еще такое засушливое лето. Вчера на станции баба от пека померла. Сидела-сидела на камешке, да вдруг как клюнет носом. Глядят, рядышком кто обитался, а она и рот разинула, что рыба на песке, а из носу кровь. Да тут же в комья ссохла, запеклась. Сладко померла, что вздохнула. А еще девчонка протянула ноги, так, веришь ли, от этой жары живот что барабан раздулся…
— Да уймись ты, Семен, — негромко попросила из комнаты старуха. — И к чему пугаешь молодого человека.
— А ты, Варвар, подай-ка нам лучше стакан, да там с селедочкой хлеба кусок. Устроим праздничек, как полагается у православных.
— Я один живу, вон с сестрой Варварой, — сказал он и вздохнул тяжело. — Ворчит. Со всеми в доме бранится. Потому и Варваром называю. Но старуха она добрая, радушная…
— Как тебе, Семен, не стыдно, — вошла в комнату с подносом старуха, — как ты меня гостю представляешь.
— А как же еще, — язвительно отозвался Семен Карпович. — Мол, графиня фон Варвара Карповна Шаманова, помещица и дворянка, римско-католического вероисповедания, владелица аэропланного завода.
Старуха лишь махнула рукой, загремела дверцей буфета, доставая позванивающую посуду. А Семен Карпович опять погрустнел:
— Жена у меня там, — поднял он палец к потолку, — а сын в армии служил прапорщиком. В мировую с Брусиловым австрийца гнал, а сейчас и не знаю где. Разлетаются люди друг от друга в такой толчее, что пушинки от тополя. И не сыщешь по всему свету. Вот и он два года ни слуху, ни духу. Что жив — сообщал, а где и с кем — неведомо. Может и мировую революцию варит, как пишется в газетах. Я ведь люблю читать — хлопнул он тут по газетному листу, лежавшему возле самовара, на конфорке которого выгнул рыльце расписной чайничек.
— Чего только в них не узнаешь. И на юге фронт, и на севере, и на востоке, и на западе. И Юденич, и Колчак, и Деникин, какой-то Махно. Каких только фамилий нет. А Ульянов, день и ночь, поди, над картой. Не знает за какой конец ухватиться… Ты об Ульянове-то слышал ли?
Костя кивнул головой.
— Ульянов — это Ленин Владимир Ильич, — ответил. — Вождь мирового пролетариата, главный человек в рабоче-крестьянском правительстве. Знаю, как же…
— Ленин — это кличка, — наставительно поправил его Семен Карпович, — а настоящая фамилия, по родителям стал быть — Ульянов. Кличку он придумал еще до революции, чтобы от политического сыска скрывать себя. Ну, а мы, уголовные сыщики, политикой не занимались. Нам подавай аферистов, «домушников», «тряпичников», «кошатников» — ну, значит тех, кто за горло в темных переулках берет прохожего. Политическими занимались у нас в городе другие, а нам за них приписали.
Появилась Варвара с подносом, сказала укоризненно:
— Нет, ей богу, достукаешься ты, Семен, с такими разговорами. Вот как возьмут за шкирку, сразу вспомнишь меня —
