да сидит каким-нибудь казначеем в банке… Хе-хе-хе, до поры до времени.
В животе у него вдруг забурчало, завыло. Семен Карпович замолк сразу, склонил голову к столу как прислушивался к этому вою. Покачал головой, пожаловался:
— Кишки у меня тонкие стали, Константин. Потому что служба такая, чаще всухомятку, а то и воды одной нальешь в себя за день. По суткам бывало сидишь где-нибудь, ждешь рецидивиста. Он в это время в ресторане шампанское хлещет, да осетриной обжирается на воровские деньги, а ты в закуточке темном скрипишь зубами от голода, рад квасу из хлебных корок… Да-а… Склонен к кутежам и вращается в ресторанах, — как писал я, бывало, в протоколах…
Он встал, надел фуражку и первым шагнул в дверь, в струю теплого, как из печки, воздуха. Бормоча что-то под нос, спустился по лестнице, а на крыльце, в сердцах, сплюнул. Наверное, от боли в кишках, или же весь этот разговор омрачил его.
Во дворе, возле ворот, стояла Александра Ивановна с какой-то женщиной. Увидев Костю, округлила испуганно глаза, перекрестила его быстро.
— Чего трясешь пальцами, — закричал Семен Карпович, не то сердито, не то шутливо. — Религии тоже конец пришел, а ты его осеняешь знамением своим.
— Так ведь на должность пошел парень, — робко глядя на него, проговорила Александра Ивановна. — Добра желаю ему и чтобы служба ладилась.
— На должность? — задержавшись на секунду, задумчиво повторил Семен Карпович. — Это ты верно, Александра Ивановна. Стоит и перекрестить, как всякое в нашей профессии, бывает. Не лишнее…
6
Губернский уголовный розыск размещался в каменном двухэтажном здании неподалеку от центральной площади города. Вход был со двора, в двери, половинки которых с визгом болтались на ветру. Через двор, где раскачивалось на веревке залатанное белье, под конвоем парня в солдатской фуражке и штатской тужурке, шел бородатый мужик. Заложив за спину руки, покручивая головой, как параличный…
— Вот видишь, — заключенных из каземата через белье водим. Тут у нас всяких историй творится. Позавчера шкет упер с веревки газовый шарф. Хорошо жиличка из этого дома, где живет, увидела, выбежала, да прямо при конвойном нахлестала по морде шкета… Порядка мало, что и говорить.
Семен Карпович вздохнул и стал подыматься по железной лестнице, звякающей под каблуками. Возле двери, обитой клеенкой, остановился:
— Здесь арестованные содержатся. Как возьмем преступника, так сюда для предварительного дознания. Если чистый, вроде стеклышка, отпустим, а виновен — ведем или в каземат или в каторжную тюрьму, ну, как я тебе говорил, в дом лишения свободы. А некоторых в лагерь на Зеленом поле, за проволоку. Слышал, может?
Он открыл дверь, так и не узнав — слышал ли Костя про этот лагерь на Зеленом поле. Комната, куда они вошли, была полутемная, со сводчатым потолком, полная табачного дыма, приглушенного стука, говора… У входа сидел тоненький кудрявый паренек, вскочивший при их появлении, осклабившийся Семену Карповичу по-приятельски. Совсем подросток с блестящими бараньими глазами, одетый в военное обмундирование, в солдатских обмотках и ботинках на толстой подошве.
— Громилу взяли? — осведомился он, разглядывая с любопытством Костю с ног до головы. «Ну смотри, парень, — говорил его взгляд, — не поздоровится тебе, раз попал в эту комнату»…
Семен Карпович насмешливо посмотрел на него, проговорил уже серьезным тоном и как начальник:
— Громил ты, Глебов, уж сам води за спиной. Мне голова еще пока не лишняя… Что тут у вас за шум?
В углу, отгороженном от остальной части комнаты деревянным барьером, сидел со связанными руками и ногами маленький молодой мужчина лет тридцати в поношенном мундире с медными пуговицами — точно какой чиновник. Лицо вытянутое бурое, на голове редкие и желтые, как пух цыпленка, волоски. К печи, выложенной изразцовыми плитками, прижалась девица, длинная и тощая, толстоносая, толстогубая, с глубоко запавшими щеками, осыпанными прыщами, в драной блузке, помятой юбке и туфлях на босу ногу. Был здесь еще один вчерашний знакомый жилец из «дома сыщиков» — мужчина в белой рубахе, с закатанными по локоть рукавами, в серой мохнатой кепке, из-под которой выбивались на лоб завитки рыжих волос. Семен Карпович поздоровался с ним за руку, потом с белокурым парнем, писавшим что-то на бумаге за столом, длинным как кровать, из красного дерева, с многими ящиками.
— А больше ничего сказать не могу, — воспользовавшись тем, что белокурый парень отвлекся, проговорил плакучим голосом старик, сидевший напротив него, на табуретке. — Только и видел патлы — черные, как грива. Прямо из руки выдернул платок с деньгами и в народ.
— Огурца где взяли, Николай Николаевич? — спросил Семен Карпович мужчину в белой рубахе. Тот оглянулся на сидевшего за перегородкой с угрюмым выражением на лице.
— Сам можно сказать пришел, — ответил усталым голосом и поморщился, как от зубной боли. — Взял да и пристрелил сегодня на утре в Соленом ряду своего дружка Васю Шило. Играли в карты, пили спирт, вдруг вытянул револьвер и в лоб, как в мишень все равно. В аккурат посередке.
— Он паразит потому что, — закричал мужчина, внимательно слушавший слова Николая Николаевича и навалился плечом на барьер. Злоба засверкала в глазах под жиденькими бровками, руки задергались, пытаясь освободиться от веревки, — он мое гвардейское сукно продал, а деньги пропил да пронюхал на кокаине у Таньки Скворцовой. Я просить стал добром, а он меня послал…
Тут мужчина выразительно похлопал связанными руками по спине. Девица рассмеялась коротко и тут же замолчала.
— Самое интересное потом, — продолжал, все так же нехотя, с недовольной гримасой на лице Николай Николаевич, — пристрелил, допил из германской фляги и тут же, рядом с убитым спать завалился. Пришли на шум, добудились, а он кулаки в ход. Вот и связали. Пока везли на подводе по городу, раза два пытался вывалиться на мостовую головой.
— Так пора развязать, — опять закричал мужчина, — не старый режим. Вот напишу заявление Ярову, узнаете тогда. Он вас в трибунал.
— Уж не шляпу ли перед вами ломить, господин Огурец? — проговорил насмешливо Семен Карпович. Он подошел к барьеру, встал вполоборота, заглянул сверху на арестованного. Тот усмехнулся и, вскинув высоко голову, насвистывая, задергал плечами, как отгоняя невидимых комаров, или изображая какой-то странный танец.
— А Колю вы, господин Огурец, не видели случайно? — спросил Семен Карпович. — Ну, на вокзале или в притоне каком. Может в картишки с ним даже перебрасывались. Может даже просадили ему церковный «воздух», который наковыряли вместе с Мичурой в Успенской церкви. Тот уже хлебает баланду в каторжной тюрьме, как тебе, наверное, известно. В который раз я сажаю его за эти церкви и никакого исправления. Как магнитом тянет к попам.
