товары.
Я боялась возвращаться сюда. Это место не хранит для меня тёплых воспоминаний, но увидеть его сейчас…
Я выдыхаю и сцепляю руки за спиной. Я больше не боюсь Неверленда. Я больше не во власти Питера Пэна или его Потерянных Мальчишек.
Внезапное освобождение от всей накопившейся тревоги заставляет глаза жечь.
— Поговори со мной, — говорит Эша.
Около двадцати минут назад она вернулась на корабль с новостью, что Пэн, Вейн и Уинни Дарлинг уже в пути.
Меня аж потряхивает от предвкушения, я переполнена эмоциями.
— Я не знаю, что сказать. Неверленд был лишь мгновением в моей истории, но он имел надо мной огромную власть. Снова оказаться здесь, получить шанс встретиться с одной из моих потомков… это слишком много, — я сглатываю, стараясь удержать слёзы.
Эша следует за моим взглядом, скользящим по городским улицам.
Внизу, на доках, двое мужчин толкают тележки, нагруженные ящиками. Из щелей торчит сено. Рыжий полосатый кот семенит за последним, громко мяукая.
— У меня для тебя нет еды, — говорит он коту, но кот, похоже, в это не верит.
— А Питер Пэн? — спрашивает Эша.
С горла срывается прерывистый вдох, и желудок скручивает. Не в хорошем смысле.
Все те долгие месяцы в тюрьме Эверленда, а потом во дворце Эверленда, я ненавидела Рока и Крюка за то, что они меня не спасли. Но Питера Пэна я ненавидела сильнее. Не потому, что он меня бросил. А потому, что он отнял у меня дом, втянул меня в магию и тайну Неверленда, познакомил с Роком и Крюком, а потом быстро вырвал у меня всё это из рук.
Если бы не Пэн, я бы никогда не встретила Рока и Крюка, и моё сердце не разлетелось бы на миллион, сука, кусков.
Иногда, лёжа в постели во дворце, я грезила наяву о том, какой была бы моя жизнь без Питера Пэна и проклятия Дарлинг. Уверена, она была бы тихой, обыденной, может, даже скучной.
Предпочла бы я такое?
Когда я отчаянно пыталась сбежать, я убеждала себя, что да.
Но сейчас, стоя здесь, на шканцах Джеймса Крюка, с лучшей подругой рядом, в считаные мгновения до встречи со своим потомком, которую, в нашем мире, я бы никогда не смогла встретить, я думаю, что, возможно, мне повезло.
Я стала той, кто я есть, благодаря всему, что было до этого. Как я могу теперь желать, чтобы всё изменилось?
— Питер Пэн, — повторяю я и вздыхаю. — Если я увижу его сегодня, боюсь, я могу его пырнуть.
Эша вытаскивает клинок из ножен у бедра.
— Могу предложить вот этот клинок?
Я бросаю взгляд на него, потом на неё. Мы обе смеёмся.
— Что ты знаешь о Пэне? — спрашиваю я.
Морской бриз поднимает пряди у её лица. Бо̀льшая часть волос у неё скручена назад и закреплена палочкой. Это Эша, готовая к бою. Я вижу её с распущенными волосами только когда она расслаблена, когда ей спокойно.
— Одним летом в Тёмных Архивах я провалилась в «кроличью нору» Питера Пэна. Я слышала истории о нём ещё ребёнком. В основном это были поучительные сказки о том, как разрушилась его дружба с Динь-Динь. Истории о верности и предательстве.
На слове «предательство» голос Эши спотыкается, и, хотя она никогда особо не рассказывала, что заставило её сбежать с родного острова, я всегда где-то глубоко знала, что это было связано с предательством.
— Учёные так и не смогли прийти к единому мнению, что такое Питер Пэн, — Эша поворачивается ко мне. — Ты знаешь?
Я качаю головой.
— Какие бы тайны у него ни были, он явно не собирался делиться ими со мной.
— А теперь твой потомок рядом с ним. Что ты по этому поводу чувствуешь?
Ветер снова меняется, и я улавливаю сладковатый запах чего-то жарящегося в городе.
— Боюсь, что она не понимает, во что ввязалась. Но в то же время я всё ещё чувствую себя той девчонкой, какой была, когда Пэн забрал меня, и если я всё ещё девчонка, то что я вообще знаю о том, как её защищать? А вдруг я себе всё придумала? — я снова смотрю на Эшу. — Или хуже… а вдруг я ей вообще не нужна? А вдруг она посмотрит на меня и увидит слабую женщину, которой я боюсь быть?
Эша обнимает меня за талию, переплетая пальцы с моими у меня на пояснице.
— Ты не слабая. Никогда не была. Это была ложь, которую тебе внушали. Потому что женщина, которая видит свою силу, — это женщина, которой нельзя управлять.
— Откуда ты берёшь эту стойкость? Ты поражаешь меня на каждом шагу, — прижимаюсь я к ней.
Она выдыхает.
— Я знаю, что я всегда самая умная в комнате. Это помогает.
— Клянусь богами, я люблю тебя, Эша. Больше, чем ты когда-нибудь узнаешь, — смеюсь я.
— Я тоже люблю тебя, Ваше Величество, — она сжимает мою руку.
— Нет, — быстро говорю я. — Никогда больше. Мы всегда были равными, ты и я. Или, может, ты была…
— Хватит, — говорит она, точно зная, куда я клоню с этой уничижительной ремаркой о самой себе.
— Ладно. Да. Равными.
Она кивает.
— И раз мы равны, никаких титулов. Я просто Венди. Навсегда.
— Что ж, приятно познакомиться, Венди. Я Эша.4
— Мне тоже приятно познакомиться, Эша. Чувствую, мы быстро подружимся.
Она снова смеётся. Давно между нами не было такой лёгкости. В Эверленде мы всегда были настороже, всегда готовились к предательству или перевороту, или началу войны.
Я снова смотрю на город, на улицу напротив нашего порта, и у меня тут же холодеет сердце.
Я знаю этого высокого, светловолосого, широкоплечего мужчину.
Он преследовал меня в кошмарах.
— Питер Пэн, — выдыхаю я. — Он здесь.
Он в бальном зале поместья Мэддред.
Где-то вдалеке звучит музыка. Скрипач играет новую аранжировку «Мадам ла Морт». Ноты призрачные. Они напоминают ему о матери.
У Анджелаки Мэддред было две версии: меланхоличная или маниакальная.
Если существовала третья версия, та, что улыбалась, или рассказывала секреты, или танцевала, или испытывала радость, он её никогда не встречал.
К моменту его рождения она была женщиной со стеклянными глазами и сердцем из пепла.
Темп аранжировки усиливается. Это внутренняя битва «Мадам ла Морт».
Жить или умереть? Любить или быть любимым? Отдать жизнь ради этой любви?
Он идёт на музыку.
По коридору, мимо позолоченных рам с портретами прежней знати. Мимо библиотеки, где стоит пианино его сестры, мимо курительной комнаты, гостиной, салона.
Двустворчатые двери распахнуты в сад за ними.
