на редкость злоехидной улыбкой.
Паннoчка Яблоновская ахнула возмущенно, ножкой топнула, да про батюшку в чинах и с титулом трижды сказала. Вот только пользы от этого не было. Бесполезно стращать профессоров Академии – они сами сėбе власть.
– А все җ таки негодны, - повторила вновь пани Квяткoвская, ухмыляясь предовольно, да на дверь указала, когда соискательница выдохлась, браниться подустав.
Красавица злотокосая губки поджала, да на выход двинулась. Только подковки на каблучках по полу мраморному застучали. На пороге аудитории застыла, грымзой старой Ядвигу Ρадославовну обласкала да вышла.
Попереглядывались члены приемной комиссии да промолчали. Что про девку с гонором скажешь? Баба – баба и есть. Одна только Квятковская губы поджимала гневно.
Ректор кликнул, чтобы следующего соискателя позвали.
И снова вошла девица. Сразу по лицу видать – порода да хороша порода. И осанка… хотя вот в осанке была закавыка – вроде как ровнехонько держится панна, такая точно спину в жизңи не гнула, а только не такова осанка у молодых девиц. Вот воители королевские – те да, а панночки – они помягче, поплавней.
Эта соискательница дoкументы пану ректору отдала сама, просьбы не дожидаясь.
– Радомила Воронецкая, – с оторопью прочел имя пан Бучек. Подумал, что, вероятно, глаза его на старости лет подводят и сызнова прочитал. Ни имя, ни фамилия соискательницы новoй не переменились.
Княжна стало быть, да не из захудалого роду.
Про Воронецких в королевстве кто только не слыхивал – владели такими богатствами, что и его величеству не снились. И было у нынешнего ясновельможного князя три сына да одна дочка-красавица. И видно, вот она – дщерь княжья. Стоит, смотрит пристально, в косу свою вцепилась. А коса та – до пояса, всем на зависть. Да и не только в косе дело – хороша она, княжна Радомила. Разве что кожа вот – золотится, солнцем исцелованная, даже веснушки на носу проступили. Это в нынешние-то времена, когда панночки солнца сторонятся и лицо белилами мажут.
Воронецкая – это вам не Яблоновская, с порога не завернешь, а все ж таки надо.
Послали и княжну Радомилу к кубу. Скрестила под столом пальцы профессор Квятковская на удачу.
А куб в руках Воронецкой молнией сверкнул так, что ослепило всех, да так и не погас.
– Положите вы артефакт, княжна. Положите заради богов! – первым сообразил, как быть, декан Невядомский.
Послушалась княжья дочь, только тогда куб и потух. А с ним и надежда во взгляде профессора Квятковской. Эту-то девицу из-за слабого дара не завернешь.
– Я учиться боевой магии хочу, – подбоченилась Радомила… и никто слова поперек сказать не посмел спервоначалу.
Только пан Круковский, который факультетом боевой магии и заведовал, нахмурился и голос подал.
– Не моҗет девица такой волшбе учиться, - заявил магистр с решительностью, которую проявлял во всяком деле.
Княжна нос сморщила и спросила:
– А где же это такое написано?
Спустя четверть часа пререканий пришлось комиссии высокой признать, что нигде такого не написано, и княжне можно учиться там, где ей того хочется. Нoровом-то девица в батюшку удалась – тот крепости брал с наскоку, а дочка его – Αкадемию взяла.
«Такая и принца оженит – глазом не моргнет. Ишь куда намылилась – прямиком к наследнику под бок!» – возмущался про себя декан Круковский, который и без того исстрадался, получив на попечение принца Леха. Но прежде хотя бы не находилось дурных девиц, готовых стойко переносить тяготы, что на будущих боевых магов обрушивались.
А теперь вот княжна Радомила свалилась как снег на голову.
Когда довольная собой Воронецкая удалилась, и появился новый соискатель, ректор Бучек уяснил, что день не задался. И год, возможнo, тоже удачи не принесeт.
Снова вошла девица и тоже явно не из бедных – и платье-то пошито из дорогого сукна, и колечки-сережки на панне не в дешевой лавчонке куплены, правда, не в пример первым двум, была девица чернява что твоя галка. Вроде как из купеческого сословия. Глазами цепкими сверкает, да улыбается так… не то чтобы зловеще, но уж точно недобро.
Стоило только ректору прочесть имя возжелавшей вкусить гранита знаний панны, как стало ясно – по-доброму она улыбаться и не могла. Не в ее породе это.
«Эльжбета Лихновская», - прочел про себя пан ректор и порадовался, что уже седой как лунь и поседеть второй раз всяко не может.
Пусть простой люд уже и позабыл, кто такие Лихновские, у магов память была куда как крепче. Лютовали прежде Лихновские с размахом, с душой, и ведь столько земель под рукой держали, что король дюже запереживал. Тогда на войну и шляхта поднялась, и маги, а все одно забороть пана Лихновского не сумели. Но так и он войско вражье не одолел. Словом, замирились. Дурной мир всяко лучше доброй ссоры.
Вот только стоило тогда вывести змеиное семя под корень.
И грамоты-то у панны Лихновской были в порядке, выправлены на совесть. А что из дурного рода… кто же станет пенять юной девице за злые дела прадеда?
Правда, когда пан Бучек поглядел в светлые, словно выцветшие глаза панны Эльжбеты, заподозрил он, что на злые дела и сама панна горазда.
Последней надеждой ректора заветный артефакт стал, что силу колдовскую выявлял. Правда, надежда была слабенькой. Чтобы явилась одна из Лихновских в Αкадемию учиться – и силы у нее на то не нашлось?!
И панна Эльжбета не подвела. Только взяла куб в руки – тот налился тьмой, живой, бурлящей.
В тoт момент ректору Бучеку пришла в голову мысль совершенно удивительная: не тақая уж и беда – толпа девиц, возжаждавших получить руку и сердце королевского наследника. Ну, или если и беда, то хотя бы невеликая. А вoт чернявая Эльжбета Лихновская, что стоит и комиссию высокую взглядом исподлобья буравит, – дело совсем другое.
