не встречали. И то ли я был настолько херовым, что не удостоился такой чести, то ли не считали нужным меня вот так встречать никогда.
Но от увиденной картины меня воротит и гнев, который я так сильно пытался потушить внутри себя разгорается с новой силой. Меня практически колотит изнутри, кулаки сжимаются, желание догнать Харитонова и втоптать его в асфальт такое сильное, что пугает даже самого меня.
Дышу — не помогает ни черта вообще. Глубже дышу — толку ноль. Мне кажется даже если весь кислород втяну — не успокоюсь уже. Может, права была Стерва Витальевна-то, что у меня проблемы с агрессией? Хер его знает! Все еще считаю что проблема исключительно в том, что вокруг они долба… дебилы, короче, вокруг.
Почти подхожу к дому, как замечаю картину совершенно моему глазу неприятную. Вижу, как к девчонке клеится какой-то дебил. Чересчур активно клеится, а ей, судя по всему, вообще не нравится это внимание. Он типичный гопник, она девчонка молоденькая совсем, стоит в платье в горошек и смотрит в пол.
Подхожу сразу же. Я человек военный, девчонок никому обижать не дам. Слабый пол защищать надо, а не издеваться над ними.
Вспоминаю, как обидел Екатерину Витальевну. Да сука! Что ж такое-то, а…
— Ребят, у вас нормально все? — спрашиваю. Девчонка сразу глаза поднимает, смотрит на меня как олененок испуганный и качает головой. Не в порядке. — Обижает?
Она кивает.
— Слыш, дядь, иди куда шел, — посмеивается этот уродец. Осматриваю с ног до головы. Ему в армейку бы… Да ко мне на полигон. Я бы из него человека вылепил, — не мешай молодым развлекаться.
— А девушка развлекаться с тобой хочет, ты ее спросил? — зубы сжимаю снова так сильно, что больно. Мне кажется, я такими темпами буду ходить со вставной челюстью, нахер раскрошатся все.
— Тебе-то какая печаль? — он сплевывает на землю. — Щас не хочет, через час захочет. Да, куколка?
“Куколка”, очевидно, с его словами не согласна, но он так стоит перед ней, что уйти не дает. И я не вижу ничего лучше, чем оттащить этого уродца за ухо от нее и дать ей пройти.
Он мельче меня прилично так, девчонка хихикает, говорит “спасибо” и убегает, пока этот верещит у меня в руках и что-то там обещает мне сломать. Давай, ага, жду. Сломалку не сломай только.
Дожидаюсь, пока девушка убежит так, чтобы этот ее не нагнал, отпускаю, а он серьезно драться лезет. А я и так как на пороховой бочке, мне вот только такого чуда для полного-то счастья и не хватало!
— Я не понял, а ты че полез-то вообще? — заряжает мне он и выдает самую ужасную для его целого носа фразу: — Себе ее заприметил, что ли? Так сказал бы, договорились по-человечески, по очереди, зачем сразу с силой-то!
Если меня посадят за то, что я врезал двадцати трех летнему гопнику, я отсижу этот срок с чувством достоинства, потому что такую херню нести и не получить за это в челюсть — практически грех.
* * *
На часах пятнадцать часов и пятнадцать минут ровно. Я, как сраный отличник, сижу под кабинетом и жду своей очереди. Не вхожу раньше положенного, не рвусь по времени, покорно жду. Вчера, пока гулял с Бетти, пошел проверил, как поставили окно в доме, где я его случайно разбил. Потом помог бабе Зое, соседке, вернуть заборчик на клумбе на место, вспоминая, как размазал слепого урода прямо об руль. Потом этот вчерашний под горячую руку попался, а вечером на пульте от телика сели батарейки и я так сильно швырнул его в стену, что у меня в стене теперь дыра от пульта.
Кажется, я и правда чертов псих.
Докатился, Стрельцов…
Екатерина Витальевна выходит из кабинета вместе с Синицыным, тот снова весь расплывается в улыбке и говорит ей спасибо за сеанс, а она притормаживает прямо напротив меня и смотрит странно. Что?
— Я вчера сказала, что сегодня вас видеть тоже не хочу, — напоминает мне, но грубости в голосе больше нет, обиды, вроде как, тоже.
— А я соскучился.
— Вы отвратительно врете, товарищ майор. Что-то снова случилось?
Да как она, черт возьми, это делает?! Мы вообще не знакомы, откуда она знает, что каждый мой визит сюда — это не просто выполнение приказа начальства? Она мысли читает? Тогда пусть перестает, в них очень до фига неприличного.
— У нас же назначен сеанс, — жму плечами.
— Если вы пришли сюда только из-за того, что вам назначено, тогда, все-таки, эти сеансы не помогут вам совершенно. Увы. Пациент должен понимать, с чем мы работаем. Это как желание бросить курить. Пока человек не захочет сам — у него ничего не выйдет.
— Я бросал курить раз тридцать, — зачем-то говорю ей. Я все еще сижу в коридоре, она все еще вся из себя красивая возвышается надо мной. Невольно опускаю взгляд на ее ноги: снова высокий каблук.
— Бросили?
— Нет.
— Значит, не задали себе достаточную мотивацию. Почему вы сюда пришли, Михаил Викторович? — спрашивает она снова. Я опять молчу. Ей богу, ей нельзя ничего знать о моих косяках, иначе Степаныч запрет меня в дурку завтра же и никакого повышения мне в ближайшую вечность не видать! А я не собираюсь в майорах до пенсии ходить.
— Я…
— Я дам вам три минуты на то, чтобы вы подобрали правильный ответ, пока схожу за кофе. Прошу простить меня за то, что отлучусь, но если не выпью кофе — просто умру.
Киваю и слежу взглядом за тем, как она удаляется по коридору, красиво виляя бедрами в узкой юбке. Ей чертовски идут эти наряды, а у меня достаточно хорошее зрение для того, чтобы оценить красивую женщину по достоинству.
Она возвращается через три минуты, как и обещала, встает напротив меня. Ждет ответа на свой вопрос, а я, вместо этого, замечаю, какой кофе она держит в руках. К счастью, стаканчик у нее без крышки, и…
— Латте? — спрашиваю. Кивает. — На обычном молоке? — снова кивает и хмурится. — А как же аллергия на молочку, Екатерина Витальевна? И на клубнику. И на цветы. И на меня.
— Проходите в кабинет, Михаил, — выдает она внезапно с настоящей улыбкой, сбивая меня этим с толку. Я поймал ее на лжи, но в целом еще вчера было понятно, что никакой аллергии у нее нет. Но ей все равно! Она только улыбается, еще и глоток кофе делает прямо при мне, а потом заходит в кабинет, оставляя двери открытыми.
