что эта старуха видит больше, чем остальные, что её глаза привыкли заглядывать за пределы очевидного.
— Твой дух, — медленно проговорила она, — он поёт иначе. Там, где была лёгкая, трепетная мелодия юности, теперь звучит… тяжёлый, глухой гул. Как далёкий гром за горами.
Она приблизилась и, не спрашивая разрешения, подняла руку, собираясь прикоснуться пальцами к его лбу, к центру, где у на'ви, по-видимому, находился некий духовный центр.
Иллидан едва сдержал инстинктивную реакцию — отбить руку, схватить за запястье, вывернуть сустав, как делал это тысячи раз в бесчисленных схватках. Но он подавил этот порыв, позволив её сухим тёплым пальцам коснуться его кожи. В тот же миг он почувствовал толчок — не физический, а ментальный. Слабый, осторожный, но безошибочно направленный зонд, попытка проникнуть, ощупать его сознание. Это не было агрессией — это было похоже на то, как целитель проверяет пульс или как слепой ощупывает незнакомую дорогу.
Реакция Иллидана была мгновенной и рефлекторной, рождённой в тысячах битв против магов, демонов и псиоников, которые пытались проникнуть в его разум с куда более враждебными намерениями. Его сознание, этот неприступный бастион, выстроенный за десять тысяч лет одиночества, предательства и войны, сомкнулось. Он не оттолкнул зонд силой — он просто исчез, стал чёрным, гладким, абсолютно непроницаемым камнем в океане возможного контакта. Техника мысленного щита, которой он научился ещё в юности у наставников Лунной Стражи и совершенствовал в схватках с магами и демонами, сработала безупречно — даже без капли магии, на чистой силе воли и дисциплине.
Цахик ахнула и отдёрнула руку, как от огня. Её глаза расширились от шока, а по лицу пробежала судорога, какая бывает у разумного, ожидавшего ступить на мягкую землю и наткнувшегося на камень. Она отступила на шаг, глядя на него теперь с совершенно иным выражением — не с тревогой целителя, а с настороженным изумлением, смешанным с оттенком почти суеверного страха.
— Что? Что случилось? — встревожилась Лала'ти, переводя взгляд с сына на шаманку.
Цахик несколько секунд молчала, переводя дыхание и собираясь с мыслями.
— Его дух… — наконец выдохнула она, и её голос дрожал. — Он не ранен. Он не сломан. Он… закрыт. Запечатан. Как скала, на которую не действуют ни дождь, ни ветер. Я пыталась услышать его песню, его боль… но там лишь тишина. Тишина и… — она искала слово, — …и твёрдость. Никогда я не чувствовала ничего подобного ни у кого из нашего народа.
— Что это значит? — с беспокойством спросила Лала'ти, и в её голосе слышался страх, который она пыталась скрыть.
— Это значит, — Цахик не отводила взгляда от Иллидана, изучая его с интенсивностью учёного, столкнувшегося с невиданным явлением, — что твой сын, Лала'ти, вернулся из-под сени Нейралини не тем, кем ушёл. Его тело здесь. Его память, кажется, тоже. Но дух… дух принадлежит кому-то другому. Или чему-то другому.
В хижине повисла тяжёлая, гробовая тишина. Лала'ти с ужасом смотрела на Иллидана, её рука сама собой поднялась ко рту. Ка'нин стиснул челюсти, и его взгляд стал холодным и подозрительным, в нём уже читался вопрос — друг ли перед ним или нечто, притворяющееся другом.
Иллидан понимал, что стоит на краю пропасти. Его маска треснула при первом же серьёзном испытании, и теперь от его следующих слов зависело всё. Он мог попытаться усилить притворство — заговорить, заплакать, изобразить полную потерю памяти. Но он видел глаза Цахик, и в них не было сомнения. Она не обманывалась, она знала, что перед ней не тот, кем он притворяется. И тогда он принял другое решение — не врать открыто, но и не раскрываться полностью. Сохранить загадку, создать пространство для манёвра, превратить свою странность в преимущество.
Он медленно поднял голову и встретился взглядом с Цахик. В его жёлтых глазах теперь не было ни растерянности, ни страха — там была спокойная, бездонная глубина, не соответствующая лицу юноши, глубина существа, которое видело слишком много, чтобы бояться взгляда старой шаманки.
— Я не знаю, кто я, — сказал он тихо, но чётко, и в его голосе зазвучали новые, низкие обертоны, которых раньше не было в голосе Тире'тана. — Я помню имя. Помню ваши лица. Но внутри… внутри пустота. И тишина. И камень. — Он повторил её же слово, сделав его своим, превратив её диагноз в свою историю. — Может быть, Эйва забрала что-то. Или… дала что-то новое.
Цахик долго смотрела на него, и постепенно из её глаз ушёл страх, сменившись интенсивным, почти научным интересом, который Иллидан находил куда более удобным, чем суеверный ужас.
— Возможно, — медленно проговорила она. — Нейралини — проводник, но не источник. Через него говорит сама Великая Мать. Кто знает, какие дары или испытания она посылает тем, кто приходит к ней не по правилам, какие уроки преподаёт тем, кто ищет лёгких путей.
Когда они ушли, оставив его в одиночестве с чашей свежей воды и обещанием скоро вернуться с едой, Иллидан позволил маске упасть. Он стоял посреди хижины, прямой и недвижимый, как колонна, и его глаза, теперь ясные и холодные, обводили стены, оружие, выход, просчитывая варианты и возможности.
Он подошёл к луку, снял его со стены и привычным движением, почерпнутым из мышечной памяти тела, проверил тетиву — она отозвалась упругим звоном, готовая к работе. Затем взял колчан, пересчитал стрелы — двенадцать штук, все в хорошем состоянии — и проверил каждое оперение. Он двигался уже с меньшей осторожностью, позволяя себе исследовать пределы новой ловкости, тестируя силу хвата, скорость реакции, координацию между глазом и рукой.
Вечернее испытание означало охоту — первый бой в этом мире, первый тест для нового оружия, которым было его собственное тело. Он чувствовал слабость мышц, непривычную лёгкость костей, странное ощущение воздуха в лёгких. Но он также чувствовал нечто иное, нечто, чего у него не было уже очень, очень давно — тишину в голове. Отсутствие вечной боли, которая стала его спутницей с того момента, как он выжег себе глаза и принял в себя силу Черепа Гул'дана. Ясность мыслей, неомрачённую шёпотом демонов или рёвом магических бурь. И эти глаза, эти прекрасные, всевидящие глаза, возвращённые ему этим странным миром.
Он подошёл к входу и раздвинул занавес из бусин ровно настолько, чтобы выглянуть наружу. Его взору открылась часть деревни «Лесного Покрова» — сложная многоуровневая структура из хижин-гнёзд, построенных на могучих ветвях гигантских деревьев и соединённых висячими мостами из лиан и плетёных канатов. Воздух был наполнен звуками жизни: голосами взрослых, смехом детей, стуком инструментов, криками птиц. Солнце, видимое фрагментарно сквозь плотный полог, клонилось к закату,
