окрашивая всё в тёплые золотисто-багряные тона.
Иллидан отпустил занавес и вернулся в центр хижины. Он сел на ложе, скрестив ноги, и закрыл глаза — но не для сна, а для медитации иного рода, той, что предшествует бою. Он начал мысленно прокручивать возможные сценарии охоты, основываясь на обрывках знаний о местной фауне из памяти Тире'тана. Пал-лоран — крупное травоядное, похожее на помесь оленя и тапира, осторожное, с острым слухом и обонянием, но слабым зрением. Охотник должен был выследить его в одиночку, подобраться на расстояние выстрела и поразить стрелой в жизненно важный орган — сердце или лёгкие. Он представлял движения — свои движения — в густом подлеске, на мягкой почве, среди гигантских корней. Он рассчитывал траектории стрел с учётом слабой гравитации и плотного воздуха, делая поправки на непривычную силу натяжения и вес древка.
А глубоко внутри, в самом ядре его существа, там, где веками горело неугасимое пламя ярости и боли, сейчас тлели лишь угли. Они были холодны и спокойны, потому что гнев и отчаяние — плохие советчики перед битвой. А он, Иллидан Ярость Бури, всегда, всегда готовился к битве, даже если эта битва была всего лишь охотой на оленя в чужом, слишком ярком и слишком живом лесу.
Где-то в глубине сознания всплыло последнее воспоминание Тире'тана — тот самый миг перед тем, как его личность была поглощена. Образ матери, склонившейся над колыбелью. Запах дома. Мечта о первой охоте, о признании, о том, чтобы наконец-то стать кем-то значимым.
Иллидан позволил этому образу растаять, как тает утренний туман под лучами солнца.
Он не был Тире'таном. Он никогда не станет Тире'таном. Но он мог использовать его жизнь, его связи, его место в этом мире — как плацдарм, как точку опоры, как первый шаг на пути, конечная цель которого была ему пока неизвестна.
Сначала — выжить. Потом — понять. И когда придёт время — действовать.
Это была единственная истина, которую он знал, единственный закон, который он признавал после десяти тысяч лет войны, предательства и одиночества. И этот закон не менялся, какое бы тело его ни несло, в каком бы мире он ни оказался.
Глава 3: Испытание
Лес, остывая от дневного зноя, выдыхал влажное пряное дыхание, смешивая ароматы распустившихся ночных цветов, преющей листвы и далёкой, едва уловимой грозы. Сумерки на Пандоре не были просто угасанием света — это был сложный переход в иное состояние бытия, когда биолюминесценция миллиардов организмов заступала на вахту, превращая чащу в фантасмагорический собор из синих, фиолетовых и изумрудных огней. Для Иллидана, чьи новые глаза видели эту метаморфозу с болезненной чёткостью, зрелище напоминало не священные рощи Калимдора, а скорее Запределье в те времена, когда оно ещё было Дренором — живым миром, где сами ландшафты дышали магией, дикой и необузданной. Довелось ему как-то завладеть воспоминаниями престарелого дренея.
Он стоял на краю ритуальной поляны, ощущая на себе тяжесть сотни взглядов. Племя «Лесного Покрова» собралось в полном составе: воины с копьями и луками, женщины с детьми на руках, старейшины с лицами, похожими на высохшую кору древних деревьев. Они образовали широкий неровный круг, в центре которого стояли Олоэйктин и Цахик, а за ними угадывались фигуры родителей Тире'тана — молчаливый Ней'тем и бледная от волнения Лала'ти.
Иллидан анализировал собравшихся так же, как когда-то анализировал ряды новобранцев или дислокацию вражеских войск перед битвой: хорошая естественная физическая форма, врождённая грация хищников, но полное отсутствие военной дисциплины в привычном ему понимании. Их позы были расслабленными, эмоциональными — они перешёптывались, жестикулировали, их внимание легко переключалось с одного на другое. Индивидуально каждый из них мог быть грозным противником, но как толпа они были предсказуемы и управляемы.
— Тире'тан, сын Ней'тема! — голос Олоэйктина, низкий и густой, как рёв далёкого зверя, разрезал гул голосов.
Вождь был подобен старому замшелому валуну — неподвижному, прочному, излучающему грубую силу, которая не нуждалась в демонстрации. Его взгляд остановился на Иллидане, и в нём читалось сложное переплетение эмоций: недовольство нарушением закона, любопытство к тому, что произошло у Нейралини, и осторожная надежда на то, что испытание расставит всё по местам.
— Ты нарушил закон, подойдя к Древу до времени. Эйва коснулась тебя, и никто из нас не знает, благословением это было или предупреждением. Теперь ты должен доказать, что её прикосновение дало тебе силу, а не отняло разум. Твоё испытание — исихат ми. Ты должен выследить и добыть взрослого пал-лорана, и сделать это чисто, без лишних страданий для зверя. Ты понимаешь, что от тебя требуется?
Иллидан кивнул — один раз, коротко.
— Понимаю.
Его голос прозвучал ровно, без дрожи и неуверенности, которые были бы естественны для юноши перед первым серьёзным испытанием, и это вызвало новый взрыв шёпота среди собравшихся. Он позволил себе проигнорировать его, сосредоточившись на задаче. Охота — примитивная проверка навыков выживания, которую в его прошлой жизни могли поручить разве что юнцу, впервые взявшему в руки оружие. Но здесь это был сакральный ритуал, врата во взрослую жизнь, и он должен был играть по их правилам, по крайней мере до тех пор, пока не разберётся в устройстве этого мира.
— Тогда иди, — Олоэйктин указал рукой в сторону леса. — Солнце садится. Вернись с добычей до того, как Поли’фем полностью откроет свой глаз ночи.
Иллидан повернулся к лесу и шагнул вперёд, не оглядываясь на родителей, на тревожное лицо Ка'нина в толпе, на пронзительный взгляд Цахик, который он чувствовал спиной даже сквозь расстояние. Густая, звучная тишина леса поглотила его, отсекая шум племени, как занавес отделяет сцену от зрительного зала.
Он не стал сразу углубляться в чащу, а остановился, прислонившись к стволу ближайшего хеликтора, и дал своим чувствам время настроиться на новую среду. Зрение уже работало безупречно, выхватывая малейшее движение в калейдоскопе света и тени — порхание светящихся насекомых, медленное колыхание листьев, далёкий силуэт какого-то зверя, мелькнувший между стволами. Слух отделял стрекот цикад от шелеста листвы, от далёкого плеска воды, от едва слышного потрескивания, с которым росли ночные грибы. Обоняние же оказалось самым полезным инструментом в этой ситуации — оно разлагало воздух на составляющие: влажная глина, грибная сладость, терпкость чего-то похожего на хвою, и там, едва уловимая, тонкая нота мускуса и травы, которую память Тире'тана безошибочно определила как запах пал-лорана.
Его выслеживание не было тем шаманским слиянием с лесом, о котором говорила Цахик в своих наставлениях молодым охотникам. Скорее, это была демонстрация навыков следопыта высочайшего уровня,
