только точно понимает: мысль о том, что может его смешить, делать его легче, ей очень нравится.
В нем есть что-то почти знакомое. Как будто тело помнит запах его зимней мяты. Господи, звучит глупо, даже в ее собственных мыслях.
— К слову, — говорит он, снимая перчатки и нажимая педаль мусорного ведра, — я бы не стал.
— Не стал? — переспрашивает она, не понимая.
— Лизать задницу, чтобы польстить вам.
Пайпер расплывается в улыбке — искренне счастливой.
— Вам вообще можно произносить слово «задница» в присутствии пациента?
— Нет, — самым серьезным тоном отвечает он, и затем выдает самую обворожительную кривую полуулыбку на свете.
Теперь Пайпер придется идти домой пешком — по снегу! — чтобы хоть как-то остудить лицо.
Глава четвертая
После двенадцатичасовой смены — уже четвертой подряд на этой неделе — Скотт держится на ногах чистой силой воли.
Поэтому, разумеется, едва придя домой и взявшись вынести мусор, он по глупости захлопывает перед собой дверь.
Черт.
Он пишет управляющему, но Крейг в Кливленде у двоюродного брата.
Запасной ключ у Дэнни, но Дэнни с Дез уехали к ее семье в Мичиган — до самого Нового года.
Хватает десяти минут, чтобы убедиться: все, кого он знает, либо уехали, либо держат на праздники гостей и спят на диване.
Скотт смотрит на время. Уже больше половины седьмого. Найти слесаря в Сочельник в такой час невозможно.
В уголке зрения мелькает темно-зеленое — замиокулькас, — и сердце делает резкий толчок: он может написать 3Б.
Он уже открывает чат и набивает «эй, есть шанс, что ты дома?», но потом сдувается. На такое рассчитывать смешно.
Ладно. Теперь он живет в коридоре. Вот что получает Скотт за попытку умерить ожидания на праздники.
Он опускается на пол, прислоняется головой к двери. Он до черта устал.
Живот выбирает этот момент, чтобы напомнить: последний раз он ел гранолу часов десять назад.
Скотт поворачивает голову и встречается взглядом с гусем 3Б.
Ну хоть компания.
Из-за легкого поднятия клюва птица будто смотрит с сочувствием.
Скотт протягивает палец и звенит крошечным латунным колокольчиком на конце его эльфийской шапки.
— Я знаю, ты не босс. Но раз уж по форме ты, как я понимаю, у него в штате… можно оставить пожелание?
Молчание он принимает за согласие.
— Я хочу горячий ужин, теплый душ и спать часов десять — двенадцать подряд.
Похоже, сейчас он не получит ничего из этого.
Вот тебе и праздник.
Скотт долго и громко стонет и это так приятно, что он стонет еще раз, еще громче.
Все равно никого поблизости нет.
— Не волнуйся, — говорит он гусю. — Как бы ни было плохо, я обещаю тебя не есть.
В этот момент открывается дверь справа.
Скотт поднимает глаза на женщину, силуэт которой обведен многоцветной гирляндой. На ней серые спортивные штаны, заправленные в щиколотки, и мягкая футболка с длинными рукавами «Чикаго Файр».
— Пайпер?! — у Скотта первая мысль: он уснул и видит сон. Но вряд ли подсознание стало бы делать ее фанаткой футбола — чересчур прямолинейно. Значит, не сон.
Он вскакивает.
— Доктор Харрисон? — Пайпер делает шаг к нему и чуть скользит в теплых носках со снежинками.
— Почему ты…? — произносят они одновременно.
Много моргания. Много смущенных, растерянных улыбок.
Скотт находит голос:
— Ты здесь живешь?
Он до безумия хочет, чтобы ответ был «да». Он и сам не понимает, как справится, если электричество, которое он чувствует рядом с Пайпер, соединится с ощущением дома, которое у него вызывает 3Б. Но, черт, он хочет узнать.
Она кивает, все еще держась за дверной косяк, растерянная и чуть настороженная.
Да, она же не знает, что он делает в ее коридоре.
Скотт поспешно открывает их переписку и показывает телефон, как доказательство.
— Я из 3A.
— О, — говорит она, щурясь на экран с нахмуренными бровями.
Потом смотрит назад на него и тянется пальцами к пластырю, который он аккуратно наклеил ей на лоб в начале недели.
— О!
— Я умудрился запереть себя снаружи, — объясняет он.
Она переводит взгляд с него на гуся, складывая картинку.
Из ее квартиры раздается звон таймера. Она оборачивается, и теперь Скотт ощущает запах — сладкий, пряный, вкусный.
В камине у нее — настоящий огонь, угли потрескивают весело. У Скотта камин тоже есть — редкая роскошь для чикагской зимы. Но максимум, чего он добился в этом году, — включал ютубовское полено, пока делал упражнения на ковре.
— Не хочу тебя задерживать, — говорит он, изо всех сил скрывая тоску.
Он не знает, что будет делать, когда она снова закроет дверь. Одна тихая слезинка — вариант вполне реальный.
Пайпер хмурится:
— Ты… хотел бы зайти?
— Э… да. Да, спасибо.
Скотт вдруг вспоминает, почему когда-то Рождество было его любимым праздником: иногда получаешь нечто такое хорошее, о чем даже не смел мечтать.
Глава пятая
Пайпер совсем не готова к тому, что два ее увлечения вдруг сойдутся в одно ослепительное суперувлечение. А рядом с ней сейчас очень милый, очень заботливый врач, который, как выясняется, ее сосед (можно закричать!) и она не понимает, как с ним обращаться.
К счастью, она услышала в коридоре его четкий перечень желаний: поесть, принять душ, поспать.
Пайпер это по силам. У нее есть все нужные вещи и предметы мебели, чтобы выполнить эти желания. Но нет, только не думать сейчас слово «желания».
Слава богу, в духовке стоит пирог, требующий внимания, иначе она бы так и стояла, таращась на него, словно у нее язык вот-вот выпадет от восхищения.
Она оставляет Скотта (он мягко, но настойчиво просит ее перестать называть его доктором Харрисоном, как только переступает ее порог) в миниатюрной гостиной и, уходя на кухню, бросает через плечо:
— Чувствуй себя как дома.
Обычно она бы смутилась из-за размеров своей квартиры, но он живет в такой же, так что ничего неожиданного.
Пирогу нужно еще минут десять: середина все еще липкая. Когда она возвращается, Скотт стоит ровно там, где она его оставила.
Он то и дело вертит головой, будто глаза не знают, на чем остановиться: на крошечной деревянной рождественской деревушке, расписанной вручную и расставленной на камине; на огромном фетровом венке, висящем на двери; или на россыпи подушек с пряничными домиками, разбросанных по ее изумрудному дивану (диван просто случайно подошел по теме — она же не специально его выбирала).
И еще елка. Настоящая пихта — приземистая, но крепкая. Она тащила ее на спине, как горная коза, потому что у
