раньше такое бывало — дети привязывались намертво к согревшим их взрослым. Во время блокады мы видели всякое: кто-то терял человеческий облик, убивая и съедая, кто-то отдавал последнее, кто-то терял, кто-то находил. И наши роженицы, рожавшие в муках и боли в бомбоубежище. И наши малыши… Они навсегда останутся в моём сердце, как и голос нашей поэтессы, зовущей на бой каждый день. И метроном, рассказывающий нам, что мы ещё живы. Город живёт и будет жить, даже пусть меня уже нет. Я знаю, я верю: Ленинград никогда не ляжет под ноги захватчиков.
* * *
Пол, покрытый плиткой прямо перед глазами, тихий стон рядом показывает мне, что мы уже в другом месте. Подняв голову, я вижу, в каком. Более всего это напоминает туалет из моих снов, при этом сильно болит голова, а обнаружив под ней кровь, я понимаю, почему она может болеть. Рядом лежит совсем не изменившаяся Аленка и тихо стонет.
— Что случилось, доченька? — поднявшись на четвереньки, доползаю я до неё.
— Папа… — раскрываются совершенно волшебные её синие глаза. — Ты стал младше?
— Я стал младше, — киваю я, отчего меня сразу же ведёт в сторону. Понятно всё, сотрясение или ушиб мозга.
— Папа… — шепчет девочка шести лет, одетая в серое платье, и обнимает меня обеими руками.
Она совсем не изменилась, что значит для нас, для наших тел, алиментарная дистрофия — норма. Интересно мы выглядим, наверное — мальчишка с разбитой головой, защищающий собой девочку, но сил подняться у него почти нет. Рука моя, попавшая в область зрения, выглядит ожидаемо — обтянутые кожей кости, то есть догадка у меня верная. Надо всё же встать…
— Надо подняться, Алёнка, — говорю я ей.
Эмоций, конечно же, нет, но девочка прижимается ко мне, показывая, что расставаться не согласна. Я понимаю: надо подняться, надо найти хоть кусочек хлеба, потому что привычный голод не даёт нормально думать, но вместе с тем тишина… Отсутствие передачи ленинградского радио, как и метронома, пугает. Кажется, что все умерли, остались только мы.
Что интересно… Такой туалет я видел во сне. В нём мальчишку любили бить старшие ребята, но он совсем не был истощённым. Довольно худым, но в то же время достаточно упитанным, на мой взгляд. Почему мы тогда в таком виде? То самое изменение, о котором говорила Смерть? Впрочем, сейчас не время искать ответы на вопросы. Надо встать, поднять Алёнку и идти…
— Господи! — слышу я женский голос откуда-то сзади. — Что это⁈ Витя! Витя! Ты только посмотри!
— Так, — к первому присоединяется второй голос, на этот раз мужской. — Не трогай их, не отмоешься потом. Зови скорую и ментов, может, живы ещё…
— Варвара нас за ментов в школу… — неуверенно произносит женщина.
— А за два трупа по головке погладит? — ехидно интересуется мужчина. — Давай звони.
Я слышу удаляющиеся шаги, а потом и вопрос. Негромкий голос будто говорит сам с собой.
— Что же случилось с вами, ребятки? — негромко спрашивает он.
— Известно что, — отвечаю я. — Ленинградская болезнь и бандитизм.
— Охренеть… — ошарашенно произносит мужчина. — Может, тебе хлеба дать?
— Лучше Алёнке, — прошу я. — Хоть бы маленький кусочек.
Сил подняться совсем нет. Я пытаюсь бороться с собой, но не находится у меня никаких сил, хотя, по ощущениям, вокруг не морозно, но для нас с Алёнкой разницы совсем нет. Доченьке моей холодно, да и мне тоже невесело, но тут ничего не поделаешь, а вот встать нужно, я просто обязан найти в себе силы подняться.
— Что тут у вас? — интересуется совсем другой голос, но после выдаёт длинную матерную тираду, сводящуюся к происхождению видов на Земле.
— Мальчик по крайней мере жив, товарищ лейтенант, — сообщает тот, кто хлеб предлагал. — Я бы их не трогал, пока доктора не приедут.
— Да я такое только в кино видел… — ошарашенно сообщает тот, кто ругался, по-видимому, милиционер. — Они же как из…
Издали я слышу звук сирены, совсем не похожей на воздушную тревогу, но она нарастает, отчего я делаю вывод, что нечто, снабжённое этой сиреной, приближается. Внезапно оборвавшийся звук вызывает ощущение тревоги. Я сжимаюсь в ожидании взрыва, вяло трепыхаюсь, стараясь закрыть жизненно важные органы Алёнки собой.
— Что он делает? — интересуется милиционер.
— Защищает, — коротко отвечает незнакомый товарищ, а я слышу приближающийся звук шагов. — Мальчик сказал, это «ленинградская болезнь».
— Интересно, что это такое? — интересуется милиционер.
— Алиментарная дистрофия, — доносится из коридора. — Батюшки-светы!
Сразу же начинается вполне привычное мне шевеление. Нас грузят на носилки, причём неизвестная мне ещё коллега приказывает грузить на одну каталку, что очень разумно. Затем меня и Алёнку очень бережно перекладывают на что-то более напоминающее именно больничную каталку.
— Значит, так, — громко, но быстро произносит коллега. — Милиция здесь, очень хорошо. У обоих детей истощение, возможно, и дистрофия. Не вижу эмоций, значит, или долго били, или давно не кормили, это вопрос к опекунам. Здесь у нас разбита голова мальчика, и непонятно что ещё с девочкой. Можете работать.
Милиционер отвечает очередной матерной тирадой, сводящейся к тому, что он задачу понял. А нас как-то очень аккуратно увозят, насколько я понимаю, по направлению к машине. Интересно, куда нас? Хотя понятно, вариантов-то немного…
— Папа, а меня от тебя не заберут? — спрашивает меня доченька.
— Не заберут, Алёнушка, — отвечаю я.
Даже если кто-то и услышит, подумает, что дети играют, мало ли какие игры могут быть? Но меня это не беспокоит. С трудом подняв руку, я глажу Алёнку, отчего она зажмуривается. В этот момент мы попадаем внутрь очень необычно, футуристично выглядящей машины, меня перекладывают так, чтобы я лежал рядам с Алёнкой моей, а не на ней, и хлопает задняя дверь.
— Что делать-то, Вера Петровна? — интересуется молодой то ли медбрат, то ли фельдшер.
— Кусочек хлеба им дай, есть у тебя? — советует коллега, оказавшаяся дамой лет под пятьдесят. — А нет, в булочную заедем. Так, что тут у нас…
Она внимательно осматривает нас, а я негромким голосом, через силу, рассказываю ей, что именно она видит. Алиментарную дистрофию второй степени она видит, разбитую голову, авитаминоз, ну и далее по списку. Коллега внимательно смотрит мне в глаза, после чего медленно кивает.
— Ваня! — зовёт она кого-то. — Сообщи: случай необычный, везём в военно-медицинскую.
— А если будут возражать? — интересуется кто-то, кого я не вижу.
— Нахрен, — вежливо отвечает Вера Петровна. — У нас тут, по сути, два блокадника, какая детская с ними справится?
И над головой резко, тревожно, пронзительно заводится сирена, а машина набирает ход. Сколько раз я так же… Но не опасно ли включать такую сирену? А вдруг
