новым телом, немного отдохнуть от войны, но ты его просто отторгаешь, поэтому…
— Это созданный мир, — вторит ему женский голос. — Он не совсем реальный, просто переходный, потому что прямой дороги в Тридевятое нет.
— А зачем мне Тридевятое? — не понимаю я, погладив прижавшуюся ко мне Алёнку.
— Ты заслужил сказку, доктор, — невидимая женщина говорит спокойным голосом. — Так решили твои пациенты, но здесь тебе плохо…
Микроавтобус останавливается перед каким-то памятником. Я не разглядываю его, потому что мне нужно осознать услышанное. Всего вокруг нет? Или просто брата нет? Что значит «переходный»?
— Сначала ты посмотришь и послушаешь, — совершенно непонятно говорит всё тот же женский голос, — и, когда определишься, мир шагне́т тебе навстречу.
Нас высаживают из машины перед тем, что называется «мемориал», а глаза мои прикипают к строкам, выбитым на камнях: «Здесь лежат ленинградцы…» Я смотрю вокруг и понимаю, что это — это память поколений о… нас.
Коляска едет по широкой аллее. Если бы мог, я бы плакал сейчас не останавливаясь — голос «ленинградской Мадонны» снова и снова встаёт из памяти, напоминая мне, что Ленинград борется. Стучит метроном, говоря нам с Алёнкой, что всё спокойно, а слева и справа плиты, на которых выбит только год. Брат рассказывает мне не только историю Ленинграда, он описывает очень страшные вещи — это часть той кровавой цены, что заплатила наша страна за Победу.
Но видя сытых людей вокруг, я не понимаю — чего им не хватает? Тепло, светло, из крана вода течёт, я сам видел! В чём же дело?
— Вот, возьми, — протягивает мне толстый том брат. — Это воспоминания. Не сильно подробно, но тут о том, что и почему случилось в войну. Ну и после…
— Твои? — интересуюсь я, но он только качает головой.
Мы входим в большие залы, и я узнаю на фотографиях людей, но всё больше понимаю, что город, которым стал родной Ленинград, мне теперь чужд. Я просто физически отталкиваю от себя эту действительность, и в какой-то момент мне кажется, будто что-то рвётся. Передо мной проступает из стены картина весны — идут из школы дети, зеленятся деревья, я почти слышу радостные голоса и, не осознавая того, что делаю, направляю коляску вперёд.
* * *
Я сразу же вижу его. Он идёт из школы, о чём-то задумавшись, а вокруг, я понимаю, май. Память уже почти стёрла все то, что было тогда, но не узнать этого парня я не могу. Подав коляску вперед, я кричу:
— Гришка! Гришка! — от крика вздрагивает Алёнка, а вот парень резко поворачивается ко мне.
Сначала он непонимающе смотрит в мою сторону, а я силюсь улыбнуться и не могу. Ведь передо мной я сам — нескладный, пятнадцать-шестнадцать лет… Но моя безэмоциональность никуда не делась, поэтому я просто смотрю на самого себя, понимая, куда попал. Ещё жив папа, не умерла мама, где-то в училище Сашка, и до страшной войны пока так далеко…
— Папа, а там тоже ты, — сообщает мне дочка, оглянувшись на мальчишку.
— Да, маленькая, — прижимаю я её к себе.
В Гришкиных глазах узнавание. Он подходит ко мне, вглядываясь в лицо, и я благодарен миру, перестроившемуся под мои желания. Я знаю, что всё вокруг ненастоящее, спасибо просветившему меня брату, но за возможность их всех увидеть ещё хоть раз я готов даже и поверить в этот «переходный» мир. Только примут ли неизвестно откуда взявшегося истощённого мальчишку?
— Ты кто? — ошарашенно спрашивает меня очень удивлённый Гриша.
— Я — это ты, — отвечаю ему. — Но… долгая история, так что предлагаю отправиться для начала к папе в госпиталь.
— К папе? — до него медленно доходит. Ну же, Гришка, ты никогда не был тугодумом, а мир ведь обязан помогать мне. — Ну, пошли… Тебе помощь нужна?
— Хорошо бы, — вздыхаю я. — Кости ещё слабые, тяжело даже так.
— Папа, а кто это? — интересуется Алёнка.
— Это я, но очень давно, до войны ещё, — негромко объясняю я, и Гришка вздрагивает. — Трудно объяснить, но я постараюсь.
В объяснениях мне поможет никуда не исчезнувшая книга с выходными данными «Москва, Воениздат, 1989». Сейчас у нас, получается, где-то тридцать второй-тридцать третий год, так что выглядит она довольно убедительно, как и качество бумаги, иллюстраций, материал обложки… В общем, думаю, убедительно выглядит. Если я правильно помню, в тридцать седьмом нас не тронули, потому что папа лечил очень много кого, а вот что было в эти годы, я уже запамятовал.
До папиного госпиталя я бы точно сам не добрался, но именно в этот момент я припоминаю, чем же люди отличались. Вокруг меня довоенный Ленинград, и, будто подтверждая это, к нам немедленно подходит постовой милиционер. Он не спрашивает документы, а интересуется, не нужна ли помощь.
— Разве что с коляской, до госпиталя далековато, — отвечаю я. Алёнка же прижимается ко мне изо всех сил. — Мы на прогулку ходили, да сил не рассчитали.
— Справишься? — интересуется милиционер.
— Своя ноша не тянет, — с улыбкой цитирует папу Гришка, но нам всё же помогают, поэтому к папиному госпиталю мы попадаем довольно быстро.
— Охренеть, — классифицирует ситуацию дядя Вова. Он врач приёмного отделения, был убит вместе с папой, я помню. — Гриша, это что?
— Алиментарная дистрофия второй степени, — отвечаю я ему. — Доктора Нефёдова позовите.
Милиционер уходит, а я просто замираю на месте, не в силах ничего сказать — по лестнице спускается он. Тот, кого я не чаял больше увидеть с того самого лета сорок первого. Папа смотрит на нас очень удивлённо, а затем становится серьёзным. Наверное, он видит что-то в моих лишённых эмоций глазах. Я смотрю и не могу насмотреться, за одно это я согласен даже на расстрел. Папа спускается, будто плывёт по воздуху, и я с силой подаю коляску ему навстречу, желая обнять такого родного человека.
— Вова, помоги-ка! — обнимая меня и Алёнку, просит папа. — Бери парня, а я девочку возьму.
— Нет, папа! — тянет ко мне руки Алёнка, и будто замирает всё вокруг.
— Папа, значит, — вздыхает отец. — Вова, стой, переносим одновременно. Видел я такое в Гражданскую… Папа, надо же…
Оказавшись в отделении на одной койке с Алёнкой, я расслабляюсь. Рядом папа, он поймёт, он поможет — я точно это знаю. Пусть невозможно переписать историю, но здесь и сейчас это ведь реально! Пусть хотя бы в этом «переходном» мире не случится Блокады… Пусть мы все будем живы! Ну, пожалуйста…
Нас очень осторожно раздевают, снимая тёплые куртки, в этом времени не встречающиеся — нет такого материала. Папа приказывает одежду не убирать, да и не
