я понимаю, меня и не спросят. Или всё-таки спросят? Это очень сложный, по-моему, вопрос, поэтому я решаю пока не думать над ним, а просто спать.
Утро начинается как-то вдруг, без воздушной тревоги, но голосом Ленинградского радио, ещё не знающего нашей поэтессы, без которой не уверен, выжили бы мы или нет. Я слушаю такие родные позывные, глядя в потолок. Мама спит на кровати рядом с нашей — наверное, медсёстры уложили её — а я просто не шевелюсь. Открывшая глаза Алёнка получает кусочек заначенного мной с вечера хлеба и молча ест, а я жду завтрака, собрав всю свою волю в кулак. У меня есть ещё кусочек, но он тоже дочке, потому что она маленькая совсем.
— Проснулись? — интересуется вошедшая в палату медсестра. — Сейчас завтрак принесу.
Алёнка, услышав о завтраке, начинает беспокоиться, тихо поскуливая, но я её успокаиваю, прижав к себе и уговаривая чуть-чуть потерпеть, как и каждое утро. Здесь нет голода, но в нас двоих он живёт. Наши души грызёт страшный зверь блокады, будто мы всё ещё в огненном кольце. И я понимаю — всё будет непросто, но надо мной появляется озабоченное мамино лицо.
— Что с ней, сынок? — интересуется мама, внимательно глядя на дрожащую Алёнку.
— Голод, мама, — просто отвечаю. — Просто голод. Алёнка боится, что тётенька медсестра пошутила, ведь хлебушка с утра было совсем мало.
— Ох, дети, — вздыхает самый близкий мой человек, — мы справимся.
Я знаю, что мы справимся, иначе быть не может, и я уже хочу заговорить об этом, но нам как раз приносят жидкую кашу, практически полностью меня парализуя. Я с огромным трудом беру себя в руки, потому что сначала надо покормить доченьку. В первую очередь у нас Алёнка, следом уже всё остальное.
— Можно я?.. — интересуется мама у малышки.
Алёнка, подумав, осторожно кивает, на что мама улыбается. Она берёт тарелку, усаживается рядом и начинает кормить с ложечки. Несмотря на то, что дочка может сама, сейчас это, пожалуй, правильно. Эмоций много, руки от них просто ходуном ходят, если расплескает — будут слёзы. А вот слёзы нам не нужны. Слёзы у нас сейчас — совсем лишнее дело.
Кивнув, я принимаюсь за свою порцию. Кому другому каша показалась бы совсем безвкусной, но только не мне. Что мы только ни ели в «смертное» время, что только ни пытались в себя засунуть… Кто-то даже деревья грыз, создавая себе интересные последствия. Да, было время…
Ленинград: Доверие
Кажется, только моргнул, а уже прошёл месяц. Открываю глаза — на календаре, висящем напротив кровати, совсем другой месяц, хоть число и то же. Осмотрев себя, понимаю, что дистрофия перешла в первую степень, да и спящая ещё Алёнка округлилась. Значит, месяц действительно прошёл. Почему же тогда я его не помню?
Вроде бы говорили о том, чтобы нас домой забрать? Нет, не могу вспомнить, последнее воспоминание именно месячной давности, получается. Но как такое может быть? Этого я не понимаю — конкретно происходящего. Главное — не дать понять, что ничего не помню из прошедшего времени, потому что психиатрия — штука сложная, нам давно ещё на курсе объясняли.
Просыпается Алёнка, сладко потягивается и тихо ойкает. Получается, она тоже не помнит недавнего времени? После завтрака расспрошу, а пока ждём сведений со стороны. Странно это, даже очень, но объяснение, если подумать, есть: если мир ненастоящий, то могли просто перемотать, как плёнку в магнитофоне, и всё. Кому понадобилось это сделать, мне, правда, непонятно, но примем как версию.
— Папа, а почему… — начинает дочка.
— После завтрака поговорим, — глажу я её по голове. — Пока делаем вид, что ничего не случилось.
— Хорошо, папа, — кивает Алёнка. Умница она у меня, всё-всё понимает.
— Проснулись? — улыбается нам медицинская сестра. Кажется, Зоя её зовут. — Сейчас и завтрак принесу. Сегодня выписывают вас, домой пойдёте!
— Домой? — удивляется дочка, но потом вспоминает сказанное мной и только кивает.
Очень странно, на самом деле. Если бы перематывали, то делали бы это вместе с нашим восприятием, сейчас же у меня ощущение, что я с ума сошёл. А Алёнке-то каково? Кто-нибудь об этом подумал? При этом голод притупился, нет уже того болезненного ощущения, что тоже не очень обычно, потому что психика перестраивается медленнее, чем исчезает раздражитель. Не верю я в такие чудеса, просто совсем не верю.
— Вот и завтрак поспел, — медсестра несёт поднос с тарелками.
Кстати, а почему этим медсестра занимается? Всегда же санитарки завтрак разносили? Ну, насколько я помню, именно санитарки и были, а здесь я… хм… ладно, посмотрим, что будет дальше. Не совсем соответствует действительность тому, что я помню, не совсем. Впрочем, как там было в эти годы, я и не могу помнить, больница меня тогда ещё не интересовала на таком уровне.
— Справишься? — тихо спрашиваю я уверенно кивнувшую дочку, а сам перелезаю на «свою» кровать, чтобы тоже поесть.
Слабость есть, но уже не настолько сильная, то есть, судя по внутреннему состоянию организма, действительно прошёл месяц. Меня не трясёт от вида еды, как будто что-то внутри подавляет эти реакции. Теперь главное — не забыться и не выдать что-нибудь неожиданное. На календаре у нас июль, значит, каникулы в самом разгаре. Это хорошо — успею подготовиться, да и Алёнку… Ей детский сад светит, по идее, но лучше бы дома посидеть — кто знает, как отреагирует… Кстати, детские сады уже существуют? Вот память дырявая, не помню ничего. В школу лет с семи или с восьми, а вот детсад уже был или нет?
Каша съедена, я подсаживаюсь к Алёнке моей, глажу её по голове, а сам размышляю о том — ноги её как? Ладно, месяц прошёл, но у неё же реабилитация должна была начаться, а мы этого месяца не помним. Как же тогда с ногами? Сейчас узнаем, кстати.
— Папа, а почему я за ночь потолстела? — интересуется дочка. — И кушать не так сильно хочется.
— Понимаешь, доченька, — вздыхаю я, — если верить календарю и тому, как мы выглядим, прошёл месяц. Только мы его не помним, правильно?
— Месяц? — удивляется ребёнок, что и является ответом на мой вопрос. — Но…
— Лучше никому не знать, что мы этого не помним, — сообщаю я ей. — Пусть это будет нашей тайной.
— Тайной? — задумывается ребёнок, а потом кивает. — Ладно, папочка!
Тут появляется улыбчивый отец, сразу интересуясь, готовы ли мы к выписке. Я уверенно киваю, но меня беспокоит отсутствие одежды. Нашу-то нам, что совершенно логично, не отдали, но должна же она быть? В
