голосе нашей «ленинградской мадонны»
5
, но у меня не получается, конечно.
Впрочем, я вижу, как вздрагивает Гоглидзе, и снова читаю стихи — все, что помню. Яростные, злые, зовущие на бой. Я повторяю эти строки, и кажется мне, что вот прямо сейчас завоет тревога и побежит, поскачет метроном, говоря ленинградцам об очередной угрозе, но сейчас просто тихо. Мёртвая тишина застыла в кабинете начальника управления НКВД.
— Папа, папочка… — тянется ко мне Алёнка, и именно её голос разбивает тишину.
Я обнимаю мою маленькую, а она просто закрывает глаза, чтобы не видеть упитанных сытых людей. Дрожащей рукой я достаю спрятанный даже от самого себя хлеб, чтобы отдать его доченьке, сразу же двумя руками вцепившейся в этот маленький кусочек.
— А ты, папочка? — спрашивает она меня.
— У меня ещё есть, — отвечаю я ей. Обманываю, конечно, и она это понимает, но просто не в силах отказаться, ребёнок же.
— Да, такое не придумаешь, — кивает начальник. — Да и книга… Усадите детей, не видите, что ли? Трудно им… Значит, парень — врач?
— Да, — киваю я и, напрягшись, начинаю перечислять всех, кого помню на нашей станции, с моими комментариями. Кто погиб, кто от голода умер. — А других я не помню, товарищ…
— Да, и это проверим, — негромко произносит он, кивнув кому-то. — Пригласите!
В кабинет входит… Я ожидаю, конечно, его увидеть, а вот он меня — совсем нет. Повернувшись, я смотрю на него, немного изменившегося с прошлого раза. Интересно, он помнит меня или перемотка всё уничтожила. Я смотрю на него, а он на меня, с каждой минутой удивляясь всё больше.
— Здравствуй, папа, — произношу наконец.
— А этот дядя хороший, — сообщает мне Алёнка, удобно устроившись в моих руках.
— Не знал бы, какой сейчас год… — медленно произносит отец, — сказал бы, что это Гришка, голодавший месяца три. Скелет же почти!
— Таким образом, опознание произошло, — удовлетворённо замечает Николай Михайлович. — Присаживайтесь, товарищ Нефёдов.
Папа меня опознал, при этом я уже в НКВД, и ничего плохого они, судя по всему, не думают. Интересно, что с нами будет дальше?
1. Рабоче-Крестьянская Красная милиция.
2. Сергей Арсеньевич Гоглидзе, начальник Управления Народного комиссариата государственной безопасности СССР по Ленинградской области в 1939 г.
3. Николай Михайлович Лагунов, заместитель начальника Управления Народного комиссариата государственной безопасности СССР по Ленинградской области в 1939 г.
4. О. Берггольц «Ленинградская поэма».
5. Так называли Ольгу Берггольц.
Ленинград: Дорога домой
Логично, что нас кладут во внутреннюю больницу, находящуюся здесь же, в здании. Во-первых, секретность, во-вторых, нечего людям видеть тот ужас, в который мы превратились. Для людей конца тридцатых советские дети в таком виде — это ужас, я помню, особенно в Ленинграде. Папа известие воспринимает, на мой взгляд, спокойно.
— Потерпи немного, сынок, — улыбается он мне перед уходом, — скоро домой пойдём.
— Хорошо, папа, — киваю я, прощаясь.
Отец уходит, а я уже хочу задуматься над его словами, но не успеваю. Меня просят вспомнить, как можно подробнее, что происходило в нашем прошлом. Я послушно начинаю рассказывать — от того сообщения летним днём до «оставили», «оставили», «оставили»… О том, как в первый раз бомбили Ленинград и как урезали норму хлеба. Как сгорели склады… Вот я рассказываю и понимаю — странно они сгорели, как-то очень странно, как будто были специально предназначены для этого. Я говорю о том, как в городе появились мародёры, и о каннибалах тоже, о том, как дежурили, а ещё о детях, что стояли у станков и сбрасывали «зажигалки»…
— И знаете, товарищи, настоящих людей было больше, — уверенно говорю я. — Гораздо больше!
— Папа, а помнишь конфету? — спрашивает меня Алёнка.
И я рассказываю о праздновании Нового года в осаждённом городе. Вот я понимаю — передо мной энкавэдэшники, страшные, если подумать, люди, но я вижу в них именно людей, понимание вижу, тоску и какую-то решимость. Товарищ Гоглидзе всё посматривает в книгу, кивая.
— В общем совпадает, а частности доктору откуда знать… — вздыхает он. — Получается очень некрасивая история. Ты книгу читал? — спрашивает он меня.
— Нет, — качаю головой. — Там, в том «будущем»… Там контрреволюция и озверевшие, неправильные люди. Я… Я не смог просто.
— Я бы от таких новостей застрелился бы, — комментирует товарищ майор. — Так что очень хорошо тебя понимаю. Каждый третий… — повторяет он.
— Ждём начала событий по нашему году, — отвечает ему его начальник. — Детей пока приводят в порядок, откармливают, и там решаем.
В общем-то, всё ясно — мы валяемся в больнице, а они пока работают. Тут внезапно оказывается, что в этой книге написано очень много о блокадниках и об отсутствии эмоций. А ещё там описаны какие-то лагеря, но мне не позволяют читать, говорят, это слишком страшно, и поэтому как раз достоверно. Что смогут, они проверят, и вот тогда…
— Тогда посмотрим, кто кого, — неприятно оскаливается начальник управления.
Ну, главное, чтобы нас не коснулось. Сейчас, видимо, нас в больницу отправят, ну и хорошо, на самом деле. Всё же мне интересно, что имел в виду папа, когда говорил, что скоро домой пойдём? Голову можно сломать от этих загадок, честно говоря. Мне бы сейчас немного хлеба и поспать, но вряд ли получится.
— Разрешите? — в кабинет входит ещё кто-то, но у меня просто нет сил обернуться и посмотреть. Устал я, похоже, но так дело не пойдёт, надо встать, просто надо. — Где паци… Мать честная! Это что же такое⁈
— Это ваши пациенты, — отзывается Николай Михайлович. — Девочку и мальчика не разлучать, нам трупы не нужны. Кормить часто, шесть и более раз в день, вот назначения, — он что-то протягивает мне за спину, а потом останавливается, внимательно смотря мне в лицо. — Парень сейчас сомлеет.
— Носилки сюда, — приказывает кто-то. — Вот же заморили деток бандиты проклятые…
Бандиты… Это правильно, хорошая версия, как раз бандиты и заморили, надо будет Алёнке сказать, а пока не упасть в обморок, а то доченька испугается. Тело у меня то ли двенадцати-, то ли тринадцатилетнее, такие нагрузки на уровне взрослого не выдерживает, вот и приходится мне держаться, чтобы ребёнка не напугать. Но сейчас меня вместе с Алёнкой кладут на носилки, чтобы вынести из кабинета. Уверенный голос инструктирует кого-то и о питании… Я знаю этот голос. Именно он ругал меня на практике и благосклонно принимал экзамены. И оттого, что он здесь, с нами, мне становится как-то теплее на душе — ведь мной сам Анисимов занимается!
— Всё будет хорошо, — шепчу я Алёнке.
— Да, папа, — соглашается она со мной.
— Надо же… папа… — комментирует женский голос. — Страшно даже представить.
Нас
