заносят во вполне привычного вида палату, там и окно есть, вот чего не ожидал; во внутренний двор выходит, конечно, но оно есть. Не в камере, значит, мы, уже хорошая новость. Нас кладут вдвоём на одну кровать и медленно, аккуратно раздевают. В процессе кто-то всхлипывает, но мои глаза закрыты — так проще справляться с дурнотой.
— Покормите их, — приказывает мой старый учитель. — Немного, жидкой пищей.
— Хорошо, доктор, — соглашается кто-то, а уже очень голодная Алёнка даже поскуливает от осознания того, что говорят.
Я прижимаю дочку к себе, уговаривая чуть-чуть потерпеть. Кажется, такое уже было, только не помню когда. Видимо, медсестра слышит этот пронзительный, хоть и очень тихий скулёж, и через, кажется, всего одно мгновение я ощущаю ложку у своего рта. Раскрыв глаза, я вижу, что и доченьку кормят, значит, можно есть спокойно. Я глотаю прозрачный, но очень вкусный бульон, а сам вспоминаю тела, лежащие на снегу. И даже на ступеньках больницы. Дойдёт человек до больницы, присядет на ступеньки — и всё. В одном шаге от спасенья…
Когда с нами заканчивают, я прошу кусочек хлеба, маленький, даже пальцами показываю какой, а в глазах только что кормившей меня женщины просто первобытный ужас. Видимо, спросив разрешения у доктора, через некоторое время она вкладывает мне в руку немного хлеба, а потом просто всхлипывает, глядя на то, как я отдаю его доченьке, уговаривая рассасывать, а не съедать сразу.
— Мальчик, а зачем? — не понимает она.
— Так кушать меньше хочется, — отвечает ей Алёнка. — И как будто всё хорошо, хлебушек есть… и молочко тоже…
— Будет, маленькая, всё будет — и хлеб, и молоко, и сахар, — привычно говорю я ей.
— Я тебе верю, папа, — кивает она. — Ты меня никогда не обманывал.
И вот эта женщина, медицинская сестра, по возрасту, наверное, и не такое видевшая, плачет. Просто плачет от слов, сказанных безо всяких эмоций, но при этом наполненных такой верой в своего папу… Война нам принесла многое: и молоко очень разное, и витамины из лебеды, но самое главное — она научила нас ценить каждый день и тепло родного человека. Потому что сегодня жив, а завтра… жил.
* * *
Конечно же, приходят товарищи, расспрашивают и меня, и Алёнку, но мягко, на допрос это не похоже совершенно, при этом вопросы касаются даже личных сторон жизни. Ну это понятно как раз, им нужно подтверждение, что я тот самый Нефёдов, а не самозванец какой. Постоянно забываю, что я ещё мальчишка совсем, но отвечаю, как могу, честно. Затем, после недели сплошных расспросов, наступает затишье, которым я, честно говоря, наслаждаюсь.
У нас достаточно хлеба, нас кормят, отчего голод притупляется. Он остаётся в голове, но эта постоянная тянущая боль в животе пропадает. С ней исчезает и слабость, я чувствую себя уже в силах подняться и хоть душ принять, хотя в первые дни было страшно до жути — боялся морозного удара холодной воды, но вода у нас есть уже и тёплая, поэтому надо только силы наскрести. Алёнку моет медсестра, так нам, кстати, и не представившаяся, но не суть.
По прошествии ещё одной недели, когда я уже в силах ходить и не падать, в палату заходит человек. Я сразу же его, конечно, узнаю. Я втайне надеялся на то, что однажды придёт именно он, что будет значить — нам поверили и прошлый кошмар не повторится. Итак, однажды после завтрака, когда я массирую Алёнкины ноги, стараясь научить её ходить, дверь открывается, и в палату заходит товарищ Берия. Всесильный нарком смотрит на меня, принявшего чуть ли не строевую стойку, и улыбается.
— Садись, Гриша, — с лёгким акцентом говорит он мне. — Садись.
— Здравствуйте, товарищ Берия, — едва не забываю я поздороваться.
— Ай, зови уже по имени-отчеству, — отмахивается он, беря стул. — Большое дело ты сделал, генацвале. И там, и тут, принеся нам совершенно бесценные сведения.
— Для своих же… — я не понимаю, что в этом такого, но Берия меня не слушает.
— Я пришёл, чтобы тебе спасибо сказать, — говорит он мне. — Лично. А вот всё остальное получишь, когда поправишься.
— Спасибо, — мне действительно очень приятно услышать это от него.
Внутри меня появляется надежда на то, что здесь не будет блокады и той, самой страшной, войны. А Берия отпускает пару шуток, напоследок сообщая мне, что по выздоровлении меня ждут в Москве, — сейчас перевозить врачи не рекомендуют, да он сам бы тоже не советовал, потому что сейчас «начнётся». В общем-то я понимаю, что именно начнётся, ведь имея информацию о будущем, того, кто виноват в нём, найти можно. Жалею ли я тех, чьи головы полетят? Ничуть.
Мне не жалко тех, кого посадят или расстреляют, если не случится разбомбленных эвакуационных поездов, ушедшего на дно госпитального транспорта с малышами и трупов на снегу. Пусть хоть всех расстреляют, но чтобы того, что гнездится в моей памяти, больше не было. Поэтому мне их ничуть не жаль. Убила во мне жалость блокада, съела, оставила только ненависть. И тот, кто виновен в произошедшем, ничем от немца для меня не отличается.
— Правильный настрой, — кивает Лаврентий Палыч, после чего, распрощавшись, уходит.
Я вижу: он меня хорошо понял. Как это у него получилось, я не знаю, но он точно меня понял, значит, всё будет хорошо. И будто эта новость что-то сдвигает во мне — я чувствую, как иду на поправку быстрее. Мне удалось что-то изменить. Что именно, увидим через два года, а сейчас мне просто удалось, и от этого я чувствую внутреннюю радость. Не погибнет Катька, не будет плакать Лариска, сколько ребят и девчат уцелеют — разве этого мало? Вот и я думаю, что немало.
Мы действительно активнее идём на поправку, но я понимаю, что до полного входа в строй мне полгода минимум понадобится, и дело тут не только в голоде. Я привык к тревогам, метроному и сортировке. Я привык к тому, что нужно жить, отказывая себе во всём, потому что я нужен детям. И снова перейти на мирные рельсы будет ох как трудно. Но в этот раз хотя бы страна за меня… Ещё, правда, неизвестно, что там будет, но я ощущаю себя в безопасности, и это мне нравится.
Кажется — теперь всё будет хорошо, потому что ничего плохого произойти просто не может. Ведь сам Берия сказал, что ждёт в Москве, а это значит — можно успокоиться и больше не думать о падающих бомбах, голодных детских глазах и маленьком кусочке хлеба… Сто двадцать
