пять блокадных граммов… Сейчас я задумываюсь и не понимаю — как мы выжили? Как сумели? И ведь сумели же…
Проходит день, затем ещё один, и дверь снова открывается, опять после завтрака, что характерно. Я уже и товарища Сталина ожидаю увидеть, но в палату входит гораздо более важный человек. Важнее и товарища Сталина, и товарища Ленина. В палату входит мама. Я подсознательно опасаюсь того, что она… неправильная, но Алёнка поднимает голову, вглядывается в гостью и произносит:
— Папочка, а эта тётенька не такая, как те, — затем задумывается и заключает, — она добрая. Кто это?
— Бабушка это, — отвечаю я, потому что отсутствие эмоций не означает отсутствия чувства юмора.
— И дочь уже заимел, — комментирует мама. — Ну, пойдёшь к бабушке на руки? — интересуется она у Алёнки.
— Пойду, — сообщает доченька. — Только чур у папы не отнимать!
— Никто тебя у папы не отнимет, — хмыкает мама, улыбаясь очень знакомой, просто родной улыбкой. — Гриша, — обращается она ко мне. — Одевайся давай. Сейчас Сашка с отцом подойдут, и домой отправимся.
— А Гриша? — удивляюсь я.
— Гриша — это ты, сын, — терпеливо объясняет мне мама. — Гриша Нефёдов всегда один, как и Саша, как и… М-да. Одевайся скоренько.
Ну раз мама говорит одеваться, определённо она знает лучше. Я натягиваю штаны и рубаху, а она осторожно одевает Алёнку, совершенно не желая выпускать ту из рук, и я вижу — доченька не пугается, значит, пора злых и недобрых вестей прошла. Значит, можно довериться… Наверное.
— Ну, брат, у тебя и вид, — слышу я Сашкин голос.
Повернувшись, я просто бросаюсь к нему, чтобы обнять однажды потерянного родного человека. Он спокойно обнимает меня, прижимая к себе, но смотрит с недоумением.
— В его том мире мы все погибли, — объясняет мама, и брат только вздыхает. — Все подробности дома. Хватит, нагулялись по мирам!
— Ну ма-ам, — так знакомо тянет Сашка, что мне хочется расплакаться, но я не могу.
— Где там отец? — интересуется мама, и будто в ответ в палату заходит папа. — Так, подержи внучку, — и передаёт ему ничуть не возражающую Алёнку.
Я совершенно ничего не понимаю, а мама смотрит по сторонам, словно что-то прикидывая, затем встаёт напротив стены, шевеля губами. Она будто молится или же что-то припоминает, помогая себе вербально, — так бывает, кстати, и довольно часто — после неожиданно трижды звонко хлопает в ладоши.
— Да откроется Путь! — звенит в тишине палаты её голос.
В сплошной, я точно знаю, в сплошной стене вдруг появляется дверь, затем медленно открывшаяся. Я ожидаю увидеть внутренний дворик УНКВД, ну, может, ленинградскую улицу, но представшее за дверью заставляет меня замереть, потому что такого, по моему мнению, просто не может быть — но оно есть. Мне остаётся только сделать шаг.
Княгиня
Широкая дорога, покрытая чем-то чёрным, отчего совершенно теряется в ночи. Вокруг — звёзды, просто со всех сторон. Слева, справа и, насколько я вижу, даже внизу. Были бы эмоции, скорее всего, рот бы просто не закрывался, а так да, удивляет, конечно. Особенно учитывая невозможность происходящего.
— Хороший сон на этот раз, — вздыхаю я, — так бы и не просыпался.
— Ты воспринимаешь вероятности как сны, — совершенно непонятно говорит мама. — Значит, будем тебя этому учить, а сначала дойдём до дома и разберёмся, кто это там такой хитрый, что кровь Кощееву изгнать сумел.
— Милая, сын не понимает ничего, — замечает папа, заглядывая мне в лицо. — Да и воплощение у него сильно так себе было.
— Тётя и дядя не похожи на тех, других, — сообщает мне Алёнка с папиных рук. — Такие же, но не они.
— Что это значит? — спрашиваю я, ничего не поняв из речи дочки.
— Это значит, брат, — отвечает мне не Алёнка, а почему-то Сашка, — что выглядим мы похоже на виденных вами, но не такие по сути своей, приглядись-ка сам.
Я послушно приглядываюсь, и тут до меня доходит: мама выглядит иначе, да и папа тоже. Я вижу — это мама и папа, но выглядят они по-другому. Почему я этого раньше не заметил? Волосы, разрез глаз, даже лицо — неуловимо незнакомые, при этом я знаю, что это мои родители. Они действительно другие, но что это значит?
— Дома всё объясню, — сообщает мне мама. — Вот доберёмся, посмотрим, сколько времени прошло и что вообще происходит. Небось, не развалили царство немцы всякие…
— Царство? — удивляюсь я, потому что воспринять сказанное…
— Всё дома, сынок, — вздыхает отец. — Уж и не чаял я до дома добраться, думал, придётся старым путём — через детство.
— Ну, сыну это пришлось, — замечает мама. — Гриша, ничему не удивляешься, не сопротивляешься, идёшь за мной. Все рассказы и объяснения дома. Нам еще Милалику вызволять, если она память не обрела…
Вопросов я не задаю, сказано — дома, значит, дома. Интересный сон у меня нынче, какой-то безопасный. Странный, на самом деле, но, видимо, это от голода — и галлюцинации, и сны такие… Мы идём по дороге, в конце которой уже видна дверь. Просто висящая в пространстве дверь, безо всяких стен, деревянная, железом, насколько я вижу, обитая. Кажется, нам туда.
Сказку какую-то напоминает. Если прежние сны хоть на чём-то основывались — память, недоверие, ещё что-то, то этот совсем нет. Нет у меня подобных ассоциаций, а в детстве было явно не до сказок, вот и непонятно, с чего вдруг такой выверт сознания. То есть с точки зрения именно психиатрии наблюдаемое мною не объясняется, точнее, не всё объясняется. Изменение внешности родителей можно отнести на счёт недоверия, вызванного предыдущим опытом, но вот эта чёрная дорога из какого-то пружинящего под ногами материала и россыпь слишком ярких звёзд вокруг не объясняется никак, что означает — минус. А если есть хоть один минус, то, насколько я помню курс, картина недостоверна. В мирное время-то всё как раз наоборот, наверное, но тут я не уверен.
— Откройся, Русь! — командует мама, и дверь медленно и совершенно бесшумно раскрывается.
— Княгиня Нефёдова⁈ — поражённо восклицает обнаруживающийся за дверью старик в кафтане каком-то, не разбираюсь я в них.
— С семьёй, — твёрдо сообщает ему мама. — Сколько прошло времени?
— Да больше века, княгинюшка, — отвечает ей собеседник. — Ты не спеши рубить сплеча, Милалика недавно вернулась с истинным своим, ты бы сначала…
— С истинным? — поражается она. — Ладно, прикажи карету подать, разбираться будем.
Перед нами отворяется ещё одна дверь, ведущая в тёмную какую-то комнату, но мама, возглавив семейство, просто проходит её насквозь. Чувствую себя бараном, честно говоря, но молчу, хотя идти всё тяжелее. Голова кружится, всё-таки не рассчитан я
