мозг ледовой иглой как-то вдруг, мгновенно, отчего я не могу удержать вопрос в себе.
— Что происходит, мама? — интересуюсь я, внимательно за ней наблюдая.
— Всё в порядке, сынок, — а голос звучит напряжённо, да и глаза дёрнулись. — Просто устала на работе.
Мама мне соврала. Я видел своими глазами — она соврала мне, а ещё в её глазах промелькнула злость. Возможно ли, что она готовится… Такого не может быть! Ведь это мама! Мама! Неужели…
— Скоро вас выпишут, — наконец говорит она. — С вами будут разговаривать очень важные люди.
И вроде бы всё правильно, вот только выписывать для этого необязательно. Ну и голос у мамы ровный, спокойный. Прошло всего полторы недели, какое выпишут? Что-то тут совсем не так, просто совершенно. Может быть, стоило остаться в будущем, чтобы не ждать предательства от родных людей? Почему я, в принципе, ожидаю подобного? Наверное, потому что знаю, что это возможно. Сколько историй я слышал…
— Разговаривать или допрашивать? — уточняю я и, увидев выражение ее глаз, роняю. — Ясно.
— У нас нет другого выхода! — зло восклицает мама, но я лишь поворачиваюсь спиной, обнимая всхлипнувшую Алёнку.
Мама избегает меня по имени называть, я отлично понимаю, что это значит. Профессор на кафедре объяснял нам принципы различения правды и лжи. Не верит мама, что я её сын, и, решая между нами с Алёнкой и своей семьёй, даже не делает попытки предпочесть нас. Странно, что она выбирает, по идее, не должны были ещё ставить пред выбором… Нелогично, совсем нелогично. Что-то тут совсем не так.
Я закрываю глаза, погружаясь в свои мысли, но слышу всё происходящее и в палате, и в коридоре. Шаги. Уверенные шаги нескольких человек, приближающиеся к палате. Я понимаю — это за нами. И внутри меня от этого осознания поднимается волной отрицание, я не хочу, просто не желаю этого. Мне кажется, я слышу эхо взрыва, что-то шипит, и вдруг становится очень холодно.
Я плыву в холоде, как будто решил искупаться в осенней Неве. Я плыву, вокруг всё чёрное, почти что небывалое, только сверху на мне лежит Алёнка и горько плачет. Предательство всегда тяжело для осознания, даже когда всё-всё понимаешь, — оно очень тяжело. Смогу ли я поверить родным после такого? Но словно в ответ на мои мысли внезапно появляется ощущение тепла, и я вдруг понимаю, где нахожусь.
Ленинград: НКВД
— Папа, что случилось? — негромко спрашивает меня Алёнка.
Эмоций ни у неё, ни у меня снова нет, что очень хорошо, потому что мы в своей тёплой одежде сидим в инвалидной коляске у стены какого-то дома. День сейчас летний, окрестности мне знакомы — это проспект Двадцать пятого октября. Одежда на мне, да и на Алёнке, та самая, из будущего, под дочкой явно лежит и та самая книга. Значит, произошла полная перемотка. Надеюсь, правда, что это не снова сон.
Люди вокруг нас будто не замечают, что не очень обычно, но меня пока устраивает, а вот милиционер на углу… Судя по его форме, точнее именно по фуражке, у нас сейчас не тридцать третий год, а как бы не тридцать девятый, если не позже. Но люди вокруг улыбаются, значит, войны нет. Что я сейчас буду делать?
— Нас хотели выкинуть, — объясняю я ей так, как считаю правильным. — Поэтому мы начали сначала.
— Ты опять поедешь к той странной тётеньке? — интересуется Алёнка.
— Нет, доченька, — качаю я головой. — Мы попробуем пойти другим путём, потому что…
— Ты им не веришь больше, — констатирует ребёнок, на что я киваю.
Выдав Алёнке невесть как сохранившийся в кармане кусочек серого хлеба «из будущего», я кладу руки на дуги коляски, целенаправленно направляясь к милиционеру, только сейчас нас заметившему. Он удивлён, это видно по его выражению лица. Очень живая мимика, кстати, в Ленинграде я такого давно не видел, с прихода смертного времени. Но, тем не менее, делает шаг мне навстречу.
— Здравствуйте, товарищ милиционер, — здороваюсь я с ним.
— Здравствуйте, товарищ, — он явно не знает, как ко мне обращаться, потому что лица у нас с Алёнкой безо всяких эмоций, а так у детей не бывает.
— Нам нужно в энкавэдэ, — решаюсь я назвать организацию так, как она в тридцать третьем ещё не называлась. — Срочно.
— Давайте я вам помогу, — предлагает мне милиционер, уже увидевший и необычный крой куртки, и тонкие руки.
— Спасибо, товарищ милиционер, — благодарю я его.
Голод, от которого я уже, казалось, отвык, накатывает с новой силой, а с ним и холод. Я чувствую: ещё немного, и потеряю сознание. Это вдвойне странно, потому что в «будущем» же нас кормили, откуда тогда сейчас такой голод, как будто я только что из блокады? Думать, правда, почти не могу, все мысли сконцентрировались вокруг кусочка хлеба, лежащего в кармане. Я знаю, что он там есть, но он для доченьки, поэтому пытаюсь отвлечься.
Милиционер везёт меня довольно осторожно, не задавая вопросов, а люди вокруг с интересом оглядываются. Таких детей они ещё не видели, ведь мы с Алёнкой сейчас выглядим так, что до войны я схватился бы за сердце, а сейчас это для меня уже норма. Мне не так важно, что будет, потому что сейчас мы с Алёнкой сами по себе доказательство наших слов.
— Вам нехорошо? — почему-то милиционер называет меня на «вы», что необычно, ведь мой возраст он должен видеть.
— Папа просто кушать хочет, — тихо отвечает ему Алёнка. — Хлебушка очень мало, поэтому надо терпеть.
— Как мало? — удивляется сотрудник милиции. — Может, купить?
— Сначала энкавэдэ, а потом… — негромко говорю я ему. — Может, и не понадобится.
— Ты это брось, парень, не тридцать седьмой на дворе, — улыбается мне он. — Сейчас, подожди!
Оставив коляску, сотрудник РККМ
1
забегает в булочную, почти сразу же возвращаясь, а в его руках богатство — как месячная норма. Хлеб. Он уже хочет выдать мне этот волшебный кирпич, но я качаю головой.
— Нельзя много, товарищ, мы очень истощены, — объясняю я ему, не в силах оторвать взгляд от хлеба, а Алёнка вообще зажмуривается. — Только кусочек можно сейчас, — и я показываю какой.
Он понятливо кивает, и спустя несколько долгих, как вечность, мгновений я получаю кусочек хлеба, большую часть которого сразу отдаю моей дочке, а потом начинаю есть. Я отрываю микроскопические кусочки свежего, пахнущего миром хлеба и полностью отключаюсь от реальности. Для меня сейчас существует Алёнка и этот кусочек, я даже не вижу, чем занят милиционер, приходя в себя от вопроса:
— Что он делает? — интересуется спокойный мужской голос.
