призывает московского самодержца уподобиться вовсе не христианскому правителю, а «султану Магмету» в «грозности». И проявлять ее так: «А некоторое время спустя проверил царь Магмет судей своих, как они судят, и доложили царю про их лихоимство, что они за взятки судят. Тогда царь обвинять их не стал, только повелел с живых кожу ободрать. И сказал так: “Если тела их опять обрастут, тогда им та вина простится”. А кожи их велел выделать и ватой велел их набить, и написать повелел на кожах их: “Без таковой грозы невозможно в царстве правду ввести”. Правда – Богу сердечная радость, поэтому следует в царстве своем правду крепить. А ввести царю правду в царстве своем, это значит и любимого своего не пощадить, найдя его виновным. Невозможно царю без грозы править, как если бы конь под царем и был без узды, так и царство без грозы».
Абсолютно дракулианский «юмор» – эта история со сдиранием кожи и изготовлением из людей чучел. И абсолютно тот же узнаваемый пафос – правда в том, чтобы утверждать порядок «грозой», то есть, на самом деле, через ужас, через террор.
Николай Алексеев, видный политический философ русской эмиграции 20-х – 30-х годов прошлого века, писал о Пересветове и его программе: «Диктатура опричнины вступила на путь чрезвычайный, на путь террора. Царь Иван начал “перебирать один за другим города и уезды” и отнимать имения у тех, которых он не считал хранителями государственной правды. Опричники получили при этом чрезвычайные полномочия, которыми они пользовались худо, совершая насилия, несправедливости и грабежи. Вышло так, что, как бы правды ради, царь Иван поехал сам грабить свое собственное государство, как иронически замечает немец-опричник. “Великое горе потворили они (опричники) по всей земле!”… “Всемогущий Бог наказал Русскую землю так тяжко и жестоко, что никто и описать не сумеет”. Иными словами, в XVI веке случилось в России то, что повторилось, правда, в другой ситуации, в веке XX. Русская история имеет характер циклический, в ней совершается некоторый круговорот событий, в течение которого имеют место многие повторения старого в новом. Но и тогда, в XVI веке, и теперь, в XX, диктатура удалась только потому, что она встретила поддержку среди народа, что она приобрела сторонников. В диктатуре выразилось известное народное настроение, известная стихия народных симпатий и антипатий».
Не только Алексеев, конечно, но и многие другие исследователи отмечали показательный феномен: Иван Грозный в русском фольклоре – персонаж скорее позитивный. «Грозу» народ одобрял, а особенно если «молнии» летели в бояр. То, что вместе с ними страдали и простые мужики, как это было в том же Новгороде, из коллективной памяти стерлось.
Характерно и то, что все эти моменты прекрасно понимал Сталин, лично курируя фильм Сергея Эйзенштейна о первом русском царе. И если первая серия была одобрена, то вторую в сентябре 1946 года Центральный Комитет ВКП(б) подверг жесткой критике: «Режиссер С. Эйзенштейн во второй серии фильма “Иван Грозный” обнаружил невежество в изображении исторических фактов, представив прогрессивное войско опричников Ивана Грозного в виде шайки дегенератов, наподобие американского Ку-Клукс-Клана, а Ивана Грозного, человека с сильной волей и характером, – слабохарактерным и безвольным, чем-то вроде Гамлета».
В фильме, который сняли о Дракуле в социалистической Румынии, таких ошибок допущено не было. Там его именуют исключительно Владом Цепешем, чтобы исключить параллели с «буржуазным» вампиром Брэма Стокера. А все зловещие истории, связанные с воеводой, согласно установкам главы компартии Румынии Николае Чаушеску, объявляляются клеветой внешних врагов.
Впрочем, и по сей день есть немало людей, которые так или иначе призывают понять и оправдать «выдающегося полководца, защитника от экспансии османов», князя Влада III Басараба.
Часть II. Кровавое родство
Дом в Сигишоаре, в котором родился Дракула
Влад II – отец Дракулы. Элемент настенной росписи. XV век
Неизвестный художник. Портрет Яноша Хуньяди. XVII век
Неизвестный художник. Христос перед Понтием Пилатом (Понтий Пилат представлен в образе Влада Дракулы). 1460-е
В самом деле, может, оклеветали недруги? Бывает же такое сплошь и рядом. И разве нет правды в словах тех, кто говорит, что, мол «он был не хуже других», «время было такое», «на него повлияли детские психотравмы»?
Сразу стоит заметить, что трудно (если вообще возможно) найти другой пример, когда человека и на родине, и во враждебной стране еще при жизни называют одинаково. Цепеш – по-румынски «сажающий на кол» и Казаклы – по-турецки то же самое. Конечно, возможно, первыми его так прозвали османы, но свои-то охотно это имя подхватили. Вот что удивительно! Те, кого он якобы защищал от захватчиков, оказались с последними вполне солидарны в оценке его личности и главной его отличительной черты. И, конечно, на кол врагов сажал в те времена далеко не только Влад. Но, выходит, он делал нечто такое, что все же резко выделяло его из общего ряда.
А насчет детских травм, то что ж, с них и начнем. И, конечно, нельзя не поведать о предках Колосажателя.
Брат на брата
Поклонникам Дракулы повезло: помимо разных, более или менее произвольно связанных с ним мест (типа живописного замка Бран, в котором он, судя по всему, никогда не жил), сохранились и такие здания, которые абсолютно точно помнят воеводу. И прежде всего, это дом, в котором он вполне вероятно появился на свет в ноябре 1431 года и уж точно провел первые годы своей жизни.
Трехэтажный, желтый, готический, он стоит по сей день на одной из улиц средневекового города Сигишоара. В нем во время реставрации даже были обнаружены фрагменты настенной росписи, которая, по всей видимости, изображает родителей человека-легенды – господаря Валахии Влада II Басараба и Василису, дочь молдавского правителя Александра Доброго.
Впрочем, отец будущего Колосажателя на тот момент еще не стал господарем, зато уже был Дракулом – рыцарем ордена Дракона. Он был принят в него основателем этого довольно загадочного объединения – императором Сигизмундом.
Орден объединял мадьярских, немецких, славянских и валашских витязей, миссией которых была борьба с экспансией османов. Она уже, несомненно, осознавалась как главная угроза для христианского мира. Поэтому формально дракон в данном случае был связан со святым Георгием и должен был символизировать непобедимость крестоносного оружия. Однако есть в этом образе, конечно, явная странность. Все же дракон устойчиво ассоциируется с дьяволом. Собственно, поэтому и прозвище Влада Цепеша вполне оправданно связывалось с ним же. Но его это явно не
