образу главы корпорации, который я выстраивал последние лет тридцать. Но сейчас меня это не волновало. Меня вообще мало что волновало с того момента, как я вышел из лифта в холле, собираясь уволить начальника службы безопасности, и врезался в женщину, которую не видел тысячу лет.
Зарина.
Я не знал ее нового имени. Я не знал, кем она работает, где живет и почему оказалась в моем холле с дурацкой папкой в руках. Но я знал другое. Запах. Когда она упала на колени и начала собирать бумаги, я вдохнул — и легкие обожгло. Миндаль и медь. Тот самый запах, который не менялся от тела к телу, от века к веку, от континента к континенту. Так пахла Зарина в кузне, когда окалина летела ей на руки. Так пахла китаянка, выпившая яд. Так пахла венецианка, шагнувшая с моста. Запах, который я искал в каждой женщине последнюю тысячу лет и не находил нигде.
И еще — тишина. Мой дар видеть ауры отключился в ту же секунду, как она подняла голову и посмотрела на меня. Я не видел ее эмоций. Не видел цвета ее страха, любопытства или раздражения. Передо мной был чистый лист. Так бывало только с ней. Только Зарина была для меня непрозрачной, нечитаемой, закрытой — единственный человек в мире, чью душу я не мог препарировать взглядом.
Я стоял посреди холла и смотрел, как она убегает. Мешковатый свитер болтался на худом теле. Волосы выбивались из хвоста. Старые кеды скользили по мрамору. Она выглядела измученной, загнанной, полуголодной — и все равно была прекрасна. Потому что это была она. Моя Зарина. В седьмой раз. Снова живая. Снова рядом. Снова не помнящая меня.
Михаэль положил руку мне на плечо. Я не заметил, когда он подошел.
— Саша, — сказал он тихо. — Ты в порядке?
Я перевел на него взгляд. Горбун смотрел встревоженно, даже испуганно. Я понимал почему. Последний раз он видел такое выражение на моем лице в 1944-м, когда я нашел Зарину в теле медсестры полевого госпиталя, а через неделю она погибла под бомбежкой, так и не вспомнив меня.
— Это она, — сказал я. Голос прозвучал хрипло и чуждо, будто я разучился говорить.
— Ты уверен?
— Да. Я почувствовал.
Михаэль помолчал. Потом протянул мне подобранный с пола листок, который она не заметила, когда убегал. Я взял его машинально и сунул в карман, не глядя.
— Иди в кабинет, — распорядился горбун. — Я отменю все на сегодня. И найду информацию о ней.
Я кивнул и пошел к лифту. Ноги двигались сами, тело функционировало на автопилоте. Внутри же все горело и рушилось одновременно. Тысяча лет. Я жду ее тысячу лет. И вот она снова здесь — в старых джинсах. Все повторялось.
Теперь я сидел в кабинете и смотрел на листок, который подобрал Михаэль. Перевод манускрипта. Ее почерк — наклон влево, петля у буквы «е» похожа на перевернутую «з». Зарина всегда так писала. Внизу подпись: «Олеся Ветрова». И символ — змея, кусающая свой хвост. Уроборос. Вот откуда мне были знакомы эти символы. Просто я не видел их почти тысячу лет.
Дверь открылась. Михаэль вошел с папкой в руках и сел напротив, не спрашивая разрешения.
— Ветрова Олеся, — начал он без предисловий. — Тридцать лет. Лаборант в городском университете, химический факультет. Двое детей, близнецы, четырнадцать лет. Муж ушел месяц назад, оставил ее с кредитом в два миллиона.
Я молчал. Михаэль продолжил:
— Прописка в старом районе, квартира в хрущевке. Зарплата — тридцать тысяч. Кредит платить нечем, банк пока дал отсрочку. Судя по фотографиям в личном деле, за последнее время похудела килограмм на десять-пятнадцать.
— Хватит, — сказал я.
Михаэль замолчал. Я смотрел в окно. Облака ползли низко, обещая дождь. Где-то там, в старом районе, в хрущевке, сидела моя жена.
— Что ты будешь делать? — спросил Михаэль.
Я потер переносицу. Хороший вопрос. В прошлых жизнях я действовал напролом. Являлся к ней, осыпал дарами, требовал внимания, пытался разбудить память силой. Один раз даже похитил — в Венеции, в 1743-м. Она выбросилась из окна через три дня. С тех пор я стал осторожнее, но все равно давил. Потому что не умел иначе. Потому что каждая секунда без нее была пыткой.
— Ничего, — ответил я.
Михаэль приподнял бровь.
— Я серьезно. Ничего не буду делать.
— Ты врешь.
Я перевел взгляд на него. Горбун смотрел спокойно и цепко. За шестьсот лет он научился читать меня лучше, чем я сам.
— Ты уже открыл ее досье, — сказал он. — Ты уже знаешь, где она живет. Ты уже придумал, как подобраться к ней через университет. Я прав?
Я не ответил. Михаэль вздохнул и покачал головой.
— Саша, в прошлый раз ты обещал себе, что не будешь вмешиваться. В позапрошлый раз тоже. И каждый раз ты срываешься, потому что не можешь смотреть, как она страдает.
— Она голодает, — сказал я тихо. — Ее дети голодают. У нее кредит, который ей нечем платить. Я не могу просто сидеть и смотреть.
— Можешь. Ты бессмертный. Ты умеешь ждать.
— Я устал ждать.
Мы замолчали. За окном начался дождь — мелкий, октябрьский, колючий. Капли застучали по стеклу, оставляя мокрые дорожки. Я смотрел на них и думал о том, что где-то там Леся Ветрова, лаборант, мать двоих детей, возможно, тоже смотрит в окно. И даже не подозревает, что я существую. Что я ждал ее тысячу лет. Что я все еще надеюсь найти способ быть рядом, даже если поклялся себе не вмешиваться.
Я знал, что Михаэль прав. Я срывался каждый раз. Я давил, пугал, требовал. И каждый раз получал ненависть. Но сейчас что-то изменилось. Я впервые увидел ее не как Зарину, которую нужно вернуть, а как живую женщину в беде. Уставшую, загнанную, но не сломленную.
— Я не буду давить, — сказал я наконец. — Обещаю. Просто помогу. Через университет. Через фонд. Она даже не узнает.
Михаэль хмыкнул.
— Она узнает. Ты не умеешь быть незаметным. Особенно когда дело касается нее.
— Значит, научусь.
Я встал и подошел к окну. Дождь усиливался, заливая стекло потоками воды. Где-то внизу, под этим дождем, жила моя жена. И я должен был найти способ вернуть ее, не разрушив все снова.
— Михаэль, — позвал я, не оборачиваясь.
— Да?
—
