шести, иногда задерживалась допоздна. Переводила тексты, анализировала состав древних чернил, составляла каталог артефактов, которые хранились в шкафах вдоль стен. Работа мне нравилась — тихая, кропотливая, требующая полного погружения. Никто не дергал, не отвлекал, не устраивал планерок. Я приходила, надевала халат, садилась за стол и исчезала для внешнего мира на несколько часов. Идеально.
Но где-то на третий день я поймала себя на том, что прислушиваюсь к шагам в коридоре.
Это было глупо и раздражало меня до скрежета зубовного. Лаборатория находилась в подвале, мимо моей двери почти никто не ходил. Изредка пробегали лаборанты из смежного крыла, иногда проходил кто-то из охраны. Но каждый раз, когда в коридоре раздавались шаги, я замирала и поднимала голову от микроскопа. Ждала. Сама не знала, чего именно жду. И злилась на себя за это ожидание.
К пятнице я убедила себя, что все в порядке. Он заходил проверить новую сотрудницу — обычное дело для руководителя. Теперь он убедился, что я справляюсь, и потерял ко мне интерес. Тем лучше. Мне не нужны были его визиты, его взгляды и этот дрожащий воздух, от которого у меня каждый раз сбивалось дыхание. Я пришла сюда работать, а не разгадывать загадки.
В пятницу вечером я задержалась особенно поздно. Дети ночевали у школьного друга — одноклассник Артема пригласил обоих на день рождения с ночевкой. Квартира пустовала, спешить было некуда. Я сидела над очередным манускриптом — на этот раз что-то на средневековой латыни, с вкраплениями арамейского, — и пыталась расшифровать формулу. Какая-то алхимия, причем довольно путаная. Автор явно не хотел, чтобы его поняли непосвященные, и щедро пересыпал текст ложными указаниями и зашифрованными символами.
В животе заурчало. Я глянула на часы — начало десятого. Сегодня я даже не обедала. В столовую ходить не любила, с собой ничего не приносила, а про ужин просто забыла. Обычное дело. Я вздохнула и потянулась за очередной пробиркой. Еще полчаса — и пойду домой.
В дверь постучали.
Я вздрогнула. Стук был коротким и уверенным. Не лаборант, не охранник. Отложила пробирку, сняла очки и сказала:
— Войдите.
Дверь открылась. В дверном проеме стоял Александр. Без пиджака, рукава рубашки закатаны до локтей. В руках он держал два пластиковых контейнера с логотипом ресторана, который находился на первом этаже «Атон-тауэр». От контейнеров поднимался пар, и по лаборатории поплыл запах мяса, розмарина, и чего-то сладкого. Гранатовый соус, определила я машинально.
— Ужин, — сказал он, переступая порог. — Ресторан прислал на всех сотрудников, кто в офисе после восьми.
— Я не заказывала.
— Это подарок.
Он поставил контейнеры на край стола, подальше от реактивов. Я смотрела на него, потом на еду, потом снова на него. Он стоял напротив, опустив руки, и смотрел на меня своим изучающим пристальным взглядом
— Почему вы это делаете? — спросила я.
Он не притворился, что не понял вопроса. Взял стул, стоявший у стены, поставил его напротив моего стола и сел. Между нами теперь были пробирки, горелка и штатив с реактивами.
— Вам нужно есть, — ответил он. — Вы худая.
Я усмехнулась. За последний месяц я слышала это слишком часто.
— Это мое дело. Может мне нравиться быть худой.
Он молчал. Я видела, как он обдумывает следующую фразу, как взвешивает слова. Так люди не отвечают на простые вопросы. Так люди решают, сколько правды они могут себе позволить.
— Это политика компании, — произнес он наконец. — Да и я лично против того, чтобы сотрудники умирали от голода на рабочем месте.
Я невольно улыбнулась и открыла контейнер. Пахло мясом, розмарином, гранатовым соусом. У меня закружилась голова — от голода и от этого запаха одновременно. Я взяла пластиковую вилку и начала есть. Он не притронулся ко второму контейнеру, просто сидел и смотрел в окно под потолком, за которым уже совсем стемнело.
Мы молчали. Молчание было натянутым, но не враждебным. Скорее выжидательным. Как будто мы оба знали, что разговор не окончен, просто взяли паузу.
— Вы всех сотрудников кормите? — спросила я, прожевав.
Он перевел взгляд на меня. Светло-серые глаза потемнели.
— Всех, кто голоден. Привычка, — он пожал плечами, но плечи двигались слишком скованно. — Глупая, но живучая.
Я кивнула и вернулась к еде. Мясо было мягким, соус терпким и сладким одновременно. Я ела и думала о том, что этот человек — глава огромной корпорации, владелец мировой империи, мужчина, от которого воздух идет волнами, — сидит в подвальной лаборатории и разговаривает со мной. Зачем? Какой ему в этом смысл? И почему мне вдруг стало так горько, будто я тоже потеряла кого-то, кого не помню?
— Спасибо за ужин, — сказала я, когда контейнер опустел. — Было вкусно.
— Пожалуйста.
Он встал, забрал контейнеры и направился к двери. У порога обернулся.
— В понедельник привезут новую партию артефактов из хранилища. Будет много работы. Не забывайте обедать.
— Постараюсь.
Он кивнул и вышел. Дверь мягко закрылась. Я осталась одна в тихой лаборатории, где пахло озоном, старым пергаментом и остатками гранатового соуса. Посидела минуту, глядя на дверь. Потом достала блокнот и записала: «Объект А. Сегодня: принес ужин. Вопрос: почему мне не все равно?»
Захлопнула блокнот и начала собираться домой. Завтра суббота. Два дня без лаборатории. Нужно проветрить голову. Нужно вспомнить, что я здесь ради детей и кредита, а не ради мужчины с дрожащим воздухом и мертвой женой в прошлом.
Вот только выходило почему-то плохо.
Глава 9
Глава 9
Воскресенье. Единственный день, когда можно никуда не спешить.
Я стояла у гладильной доски и воевала с Артемовой рубашкой. Рубашка сопротивлялась — стрелки на рукавах не хотели заглаживаться, воротник топорщился, а под мышками ткань протерлась почти до дыр. Я возила утюгом туда-сюда, добавляла пар, шипела сквозь зубы и мечтала о временах, когда мужские рубашки гладили не матери-одиночки с тридцаткой в кармане, а какие-нибудь специально обученные люди.
Телефон зазвонил на середине левого рукава.
Я выпрямилась, морщась от боли в спине, и потянулась к трубке. Номер незнакомый, городской.
— Алло?
— Госпожа Ветрова? Вас беспокоят из отдела по делам несовершеннолетних. Ваш сын, Артем Ветров, задержан полицией. Драка в торговом центре на Юго-Западной. Просьба подъехать.
Утюг выпал из рук. Хорошо, что не на ногу — на гладильную доску, сбив рубашку на пол. Я не стала ее поднимать. Даже не посмотрела. В коридоре схватила куртку, натянула кроссовки,
