нас, ничего не спросил — только посмотрел на синяк брата и молча ушел в свою комнату. Я сидела на кухне и смотрела в одну точку. В голове крутились обрывки сегодняшнего дня. Полицейский участок. Разбитая губа Артема. Александр, входящий в дверь, как хозяин мира. Его слова: «Парень защищал мать. Это правильно». И его ладонь — горячая, сухая, сжавшая мои пальцы так, будто он делал это тысячу раз до этого. Будто моя рука была единственной, которую он хотел держать.
Я открыла блокнот и записала: «Объект А. Сегодня: решил проблему с полицией. Отвез домой. Помог забраться в машину, взял за руку. Кожа горячая, температура явно выше нормы. При прикосновении — жар, разливающийся от пальцев к груди. Вопрос: это реакция на него лично или какая-то патология? Проверить пульс».
Я захлопнула блокнот и убрала его в ящик. Потом легла спать и еще час смотрела в потолок, слушая, как дождь стучит по карнизу. И где-то на краю сознания, уже проваливаясь в сон, я вдруг поняла, что его запах — горячий металл и кедр — до сих пор держался в моих волосах. И мне это нравилось. И это пугало меня больше всего.
Глава 10
Глава 10
После случая с Артемом что-то изменилось.
Не в мире — мир остался прежним, с его октябрьскими дождями, ржавой водой из крана и вечно пустым холодильником. Что-то изменилось во мне. Я перестала шарахаться от Александра при каждой встрече. Не то чтобы я начала ждать его визитов — нет, конечно нет. Просто, когда он заходил в лабораторию, я больше не вздрагивала. Привыкла. Так привыкают к соседской собаке, которая поначалу пугает лаем, а потом оказывается, что она просто хочет, чтобы ее почесали за ухом.
Он заходил теперь чаще. Якобы по работе — проверить, как продвигается каталогизация артефактов, или уточнить детали перевода. Иногда просто приносил кофе. Ставил бумажный стаканчик на край стола, подальше от реактивов, и отходил к двери. Я брала стаканчик, пила и продолжала работать. Мы говорили. Не о важном, а так, о текстах, о химии, о погоде за окном. Но каждый разговор напоминал ходьбу по тонкому льду. Под словами лежало что-то еще, и я чувствовала это кожей.
В четверг мне выдали аванс. Я открыла приложение банка, чтобы проверить баланс, и чуть не выронила телефон. Сумма оказалась почти вдвое больше той, что значилась в договоре. Я пересчитала трижды, потом сверилась с расчетным листком, который прислали на почту, потом позвонила в бухгалтерию.
Девушка на том конце провода говорила спокойно и чуть рассеянно, как человек, который отвечает на такие вопросы по десять раз на дню.
— В трудовом договоре указан минимальный оклад, Олеся Игоревна, это стандартная практика. У нас действует система премирования, выплаты каждые две недели. Надбавка зависит от сложности проектов, в которых вы участвуете. В этом месяце у вас два объекта высокой категории, отсюда и сумма.
— Это точно не ошибка?
— Точно. Хорошего дня.
Я повесила трубку и еще минуту сидела, глядя на экран телефона. Система премирования. Сложность проектов. Звучало логично. Звучало почти правдоподобно. Но где-то внутри меня скребся червячок сомнения, и я никак не могла его унять.
Вечером того же дня я поехала в супермаркет и купила продуктов на две недели вперед. Мясо, масло, сыр, яблоки — настоящие, красные, а не те сморщенные огрызки, что продавались по акции. Еще взяла шоколадок и две упаковки печенья. Дома я разложила покупки в холодильнике и какое-то время просто стояла, глядя на полки. Наполненные полки. Впервые за долгое время. К горлу подкатил ком, но я сглотнула его и занялась ужином.
На выходные я запланировала поездку в торговый центр. Теперь я могла позволить себе купить детям нормальные вещи сама. Саше — новые брюки. Артему — рубашку. Обоим — зимние ботинки, потому что в старых уже проступали дырки на подошве. Я даже присмотрела себе джинсы, которые не будут висеть мешком, и свитер без катышков. Чувство было странным. Не радость, а скорее облегчение, смешанное с недоверием. Как будто я получила передышку и боялась, что ее в любой момент отберут.
В пятницу Александр зашел в лабораторию около полудня.
Я стояла на стремянке и пыталась достать с верхней полки тяжелый фолиант в кожаном переплете — какой-то средневековый трактат по алхимии, который мне понадобился для сверки перевода. Фолиант не поддавался, застрял между двумя другими книгами, и я, пыхтя, тянула его за корешок, рискуя потерять равновесие.
— Давайте помогу.
Я опустила взгляд. Александр стоял у подножия стремянки и смотрел на меня снизу вверх. На нем был светло-серый костюм, и я машинально отметила, что этот цвет делает его глаза еще светлее, почти прозрачными.
— Я сама.
— Вы сейчас упадете, и мне придется объяснять охране труда, почему мой лучший переводчик лежит на полу с сотрясением.
— Лучший? — я усмехнулась. — У вас их много?
— Вы первый, — он чуть склонил голову. — И единственный.
Я не нашлась с ответом и просто кивнула. Он поднялся на две ступеньки — стремянка была узкой, и нам пришлось стоять почти вплотную. Я чувствовала запах его одеколона, нагретой ткани и того странного тепла, которое всегда исходило от его кожи. Он легко, одной рукой, вытащил фолиант и протянул его мне. Наши пальцы соприкоснулись. Между ними проскочила искра. В прямом смысле — маленький электрический разряд, сухой треск, легкий укол в подушечку указательного пальца. Я одернула руку быстрее, чем собиралась. От неожиданности.
— Синтетика, — сказал Александр, и уголок его губ дрогнул. — Свитер.
— Наверное, — я прижала фолиант к груди обеими руками. Кожа на пальце все еще покалывала. — Спасибо.
Он спустился со стремянки, отряхнул ладони и направился к двери. У порога обернулся.
— Кофе? — спросил он.
— Черный. Без сахара.
Он кивнул и вышел. Я осталась стоять на стремянке, прижимая к груди алхимический трактат четырнадцатого века. Сердце колотилось. Палец до сих пор горел в том месте, где проскочил разряд. И я точно знала, что свитер тут ни при чем.
Вечером я сидела дома, на кухне, и писала в блокнот. Дети уже спали. За окном шумел дождь. Я вывела аккуратным почерком: «Контакт с объектом А. Искра. Буквально. Физика или химия?» Подумала и дописала: «Что он со мной делает?»
Потом зачеркнула последнюю фразу. Потом снова обвела. Захлопнула блокнот и долго сидела, глядя на
