– Хочу посмотреть поближе, не волнуйся, о'кей?
– О'кей.
У самого лица дыра показалась еще больше, чем была только что, и он не мог себе представить, чтобы это была часть женщины вроде нее, женщины обычного размера, да и вообще какого бы то' ни было существа человеческой породы. «Это неспроста, – подумал он с трепетом в животе, – это – самая таинственная дыра в мире, ход от меня к чему-то вне пределов той жизни, что была мне ведома. Как из нее извлечь побольше толку? Как пробудить чувство в этой отдушине?» Он трудно сглотнул и тихонько присвистнул. По складкам плоти у основания губ прошло едва заметное движение. Он снова свистнул, погромче, и на сей раз в ответ вся вульва вроде как собралась складками, которые тут же опять разгладились.
Он улыбнулся и теперь уже свистнул изо всех сил. Хотя ветер от его дыхания ее не достиг, спустя мгновение по вульве пробежала явственная дрожь.
– Ну, как дела?
– М-м-м, – сказала она. – А ты о'кей?
– Да, конечно.
– Правда?
– Правда-правда.
Он наклонился, сознавая, впрочем, что всю ее, как целое, поцеловать не сможет. Поцеловал каждую губу, частично втягивая в рот, причем ощущения и вкус были примерно те лее, как если бы он всосал шляпку гриба-масленка. Потом он поцеловал обычного размера клитор и поиграл кончиком языка с его обычного размера капюшончиком. Но что дальше? Он возвратился к губам и повторил всю процедуру сызнова, понимая, что всего лишь тянет время. Эти его ухищрения стары и заезженны, а тут – ежу понятно – потребуются куда более самоотверженные усилия.
Он слегка отстранился и увидел, что дыра, по крайней мере, стала мокрее и – что совсем уже невероятно – шире.
– М-м-м, – снова сказала она, но на этот раз в ее тоне ему послышалась фальшь.
– Ты не волнуйся, – как можно более убедительно сказал он, сам от безнадежности затеи все больше падая духом. – Все получится. Вот увидишь.
Внезапно его осенило, и он сунулся туда лицом, так что нос полностью ушел в нее. По обе стороны лица толстые губы, трепеща, сразу стали расправляться, охватывать лоб. От неожиданности выпада она ахнула, а он лицом почувствовал ток воздуха, как будто что-то в ней сделало вдох. Высунув язык, он принялся возить лицом вниз и вверх – отрешенно и самозабвенно окунувшись во всеохватную скользкость и постепенно густеющий запах, не похожий ни на один из ранее ему известных, такой сильный, что это и не столько запах, сколько набор биологических раздражителей, почти видимый, имеющий свой вкус и даже – как ему вдруг подумалось – звучание. Приободрившись, он вывернул голову так, чтобы можно было использовать и подбородок.
Когда он вынырнул, чтобы перевести дух, он заметил, что влагалище стало гигантским и все росло, будто ее плоть изливается чернотой. В солнечном сплетении у него что-то дрожало, и он это понял так, что из него исходит к ней некий зов, а из нее, из самого нутра, – к нему. Как будто ни у нее, ни у него уже не было голоса в первоначальном виде, но оба внутренне вибрировали, звучали, и каждый отзывался эхом на вибрацию другого. Это завораживало.
Он провел рукой по лбу, по шее и обнаружил, что весь мокрый. Возникло ощущение, словно он пьян, изнурен и потерян.
А ее вовсю била дрожь. Дрожали не только тяжелые губы, но и бедра, и в мелких конвульсиях дергалась подушка живота. А главное, капюшон открылся, и клитор полностью вылез и встал. Это его подзадорило. Все-таки он заставил ее почувствовать. Исподтишка он глянул на нее и увидел, что она дышит часто и смотрит широко открытыми глазами в потолок.
Взаимный голос продолжал звучать.
Он снова принялся возить по ней лицом. Вверх и вниз, туда и сюда, слепо, почти не сознавая, что делает, – так, будто его тело (то есть голова, если быть точным) в этом натренировано настолько, что не нуждается ни в управлении, ни в явно поставленной задаче и свою работу способно продолжать чисто инстинктивно.
Когда в его сознании забрезжила мысль, она была осознанием того, что он противится позыву опустить подбородок и поработать над нею лбом. Тело уже давно понуждает его это сделать, а та часть сознания, где еще сохраняются проблески разума, противится. Не более.
Он опустил лицо, набрал воздуха и начал возить по ней лбом и теменем – по всей ее мокрой необъятности. «Иссссс!» – сказала, как ему почудилось, то ли сама она, то ли ее дыра. В руках задергались, заплясали ее ноги. Ну точно – поймала волну! Явно же она скоро кончит. Определенно. Когда он попытался отстраниться, чтобы по-быстрому хапнуть воздуха, обнаружилось, что его лоб не то присосало, не то по собственной причуде лоб не желает выниматься. Более того, ему показалось, что дыра мало-помалу втягивает всю его голову, а может, наоборот – повинуясь той штуке в солнечном сплетении, голова сама тычется, лезет, пропихивается внутрь.
В любом случае, его лоб туго в нее втиснулся, а ее влагалище пришлось по нему как перчатка. Тут он услышал звук. И сразу ощутил, что мимо проносится толща плоти. Вся голова, лишь на мгновение зацепившись ушами, проскочила в дыру, и губы сомкнулись, шлепнув его по шее.
Как в полусне, он чувствовал вокруг будто какие-то хлопки, разрывы и – чернота.
Оказалось, он не может вздохнуть. Оказалось, он не может приказать телу отталкиваться, чтобы высвободить голову, словно его голова и сам он – это уже два отдельных, самостоятельных существа.
Женщина теперь успокоилась и лежала очень тихо, и он тоже успокоился и затих.
ОБРЯД
Собачий приют стоит позади бойни и свинофермы, у самой реки, где очистные сооружения. Тридцать лет назад этот северо-западный город значился конечным пунктом во множестве билетов, по которым ехали то из одной резервации, то из другой, – и всегда билеты были в один конец. Эрни Катфингер иногда созывает людей, чтобы исполнить обряд, который его ныне покойный отец практиковал еще в те времена, когда Эрни Катфингер был ребенком. Он не знает, в какую древность уходят корни этого обряда и насколько существенно он со временем изменился. Не знает он также и того, в какой мере его версия отцовской версии обряда соотносится с подробностями ритуала, практиковавшегося сто пятьдесят лет назад, и даже не знает, что, собственно, этим должно достигаться. Знает только, что так надо.
Он привозит сына, дочку и жену к собачьему вольеру. Прошел год, и он рассчитывает на то, что женщины, работающие в конторе, его не узнают. Они устают, бдительностью не блещут и каждый раз, похоже, рады по уши, когда собаку забирают.
– Ну да, лучше, если щенок. Но не такой маленький… – тут он нагибается и показывaет ладонью над самым полом, – а побольше – вот, что ли, такой хотя бы… – и ладонь подымается немного выше. Женщина кивает и говорит:
