в вены: — Она проснулась от их криков, верещала, звала мамочку. Мне было жалко эту шмакодявку, но, в конце концов, без них она всё равно была бы никому не нужна. Точно так же, как им не нужен был я. Софи умерла быстро и легко, просто уснула, придушенная своей подушкой. Она до сих пор мне благодарна за это, кстати. Это лучше, чем быть брошенной. Так мы остались семьёй.
— Ты — псих, — сумела собрать в себе силу воли для шипения Лесли, и горло тут же сжало хваткой потерянного контроля над собой.
— Я просто воздал им по заслугам, рыжик. А потом вернулся сюда, в эту самую комнату, и вколол себе всё, что было в моих заначках. Это была действительно кайфовая смерть. А как бы хотела умереть ты? — вопрос прозвучал буднично, как прогноз погоды. Пугая своей открытостью даже больше, чем весь рассказ о Бауэрсах.
Лесли чересчур часто задумывалась над этим в последние полтора года, чтобы сейчас не суметь найти ответа. Она вибрацией ощущала, что на тихие слова ей осталась свобода владения телом, а всё остальное забирала плавная музыка, новая песня из репертуара мастера дьявольщины. Тонула в тягучем вокале Мэнсона.
— Я бы… Тоже хотела умереть без боли, — наконец, выдавила Лесли, чувствуя, как сильно заслезились глаза. Стыдно за свой эгоизм. Но за месяцы в отделении для онкобольных она видела столько умирающих в муках пациентов, что даже представлять, как подобное будет уготовано и ей, страшно.
В разы страшней старых баек о чьих-то смертях двадцатилетней давности. Цинизм? Нет, просто, когда ходишь рядом со смертью дольше года, начинаешь воспринимать её неизбежной данностью, а не чем-то из ряда вон выходящим.
— Бедная девочка, — вдруг абсолютно понимающе, но не жалостливо вздохнул Эш, и Лесли ощутила на скуле невесомое холодное касание. Даже не могла сказать, пальцами или губами: всё ещё деревянное тело не подчинялось ни единой мышцей, чтобы обернуться. — Мы можем помочь друг другу, знаешь? Тебе уже всё равно. А я хочу жить. И пить бурбон вместо тебя. Поделишься своей искоркой, рыжик?
Воздух тягучий, пыльный и блокирующий лёгкие. Вопросы, которые на самом деле не являлись таковыми: Лесли хватало пульсирующего в пьяном непонимании разума, чтобы осознать хотя бы эту суть. Она даже кивнуть не могла, так какое к чёрту согласие? Хрипловато-потусторонний голос из динамиков тем временем окутал каждый нерв, начисто заблокировав естественный страх.
— Таблетка, чтобы не быть. Таблетка, чтобы забыть. Таблетка, чтобы стать совсем другой. Но ни один наркотик на земле не примирит её с самой собой3…
Лесли прикрыла веки и медленно, пошатываясь, развернулась. Безумная, расслабленная гипнотическая улыбка растянула сухие губы. Она не понимала, почему на такие движения тело не сопротивлялось — да в общем-то, она об этом больше и не думала. Слегка нетрезво, обезоружено покачивалась в такт плавной музыке, играющей щекоткой под мозжечком. Поймала новый взгляд Эша, мёртвое ледяное свечение через косматую белую чёлку. Его ладони холодно и невесомо обхватили пылающее огнём лицо. Рот приоткрылся в облечённом вздохе: в заброшенном и неотапливаемом доме ей становилось ненормально жарко, а к его прохладе всё больше хотелось тянуться.
— Какая ты умница, Лесли. — Эш погладил её краснеющую скулу кончиками пальцев, покровительствующим жестом, от которого в груди заныло и замурчало нечто дикое, абсолютно не подчиняющееся мутной тяжёлой голове. — Такая послушная. Так легко меня впустила. Я тебе нужен даже больше, чем ты мне, правда же?
Его вкрадчивый голос смешивался с вокалом Мэнсона, забирая последние узды контроля над собой. Где-то под черепной коробкой стучало понимание, что это уже не сон, вот только слушать не его, а звуки любимого рока гораздо приятней. Будто коматоз, в котором руки сами безвольно легли на плечи Эша: холодные, не имеющие плоти, лишь очертания. Но каким-то чудом ладони не проходили сквозь него, опираясь практически на воздух. Кожа Лесли горела, а каждый выдох отдавал клубками пара. Она не видела, как стол с неслышным хрустом затягивала изморозь, а магнитофон покрывался взявшимся из ниоткуда инеем. Но её тело не ощущало ни капли дискомфорта, кроме жара. Лишь в голове тихо плакала от бессилия забитая в угол девочка, которая просто не имела сил сопротивляться. Все они были растрачены на борьбу с гниющей плотью и метастазами уже много месяцев назад.
— Она ждёт падения вниз. Мгновенье — и все её куклы остались одни…
Ничего более странного Лесли ещё не ощущала. Невесомость, когда Эш мягко обвил её талию и закачал, имитируя танец в такт жёстким гитарным риффам. Бесплотный, но осязаемый прохладным воздухом, подчиняющий каждую мышцу. Он слишком высокий: Лесли доставала ему едва ли до середины груди, но, запрокинув голову, не разрывала зрительного контакта. Ледяные глаза оказывали удивительный эффект заморозки сознания, и, пока она в них смотрела, было не больно. Не больно думать о предательстве Ройса, о своей разрушенной жизни и мучительной химиотерапии, об умиравшей под этой крышей маленькой девочке, зовущей маму.
— Почему мне так… хорошо? — хрипло спросила Лесли, послушно качаясь в невесомых руках. Происходящее противоестественно, но об этом так просто не вспоминать.
— Потому что играет хорошая музыка, — легко отозвался Эш, криво улыбнувшись: — Не надо говорить. Слушай. — Он сипло, но расслабляюще мягко подпел солисту: — Таблетка, чтобы не быть. Таблетка, чтобы забыть…
Ноги слабели, колени подкашивались. Без малейшего сопротивления Лесли позволила Эшу вести в их кривом, школьном танце, пока кроссовки не ткнулись пятками в кровать. Вспышка в ледяных зрачках и короткое, резкое дуновение прохладного воздуха ударило её в грудь — это руки Эша толкнули назад, вынуждая сесть на пыльный матрас. Она тихо охнула, на короткую секунду вылетев из расслабленной неги. Разум тут же вспыхнул отрезвляющей паникой, но попытке дёрнуться и встать тело не подчинилось. Заметив короткий испуг, мелькнувший на её конопатом лице, Эш многозначительно прижал палец к губам:
— Тш-ш. Ты уже не сбежишь от меня, ты не сможешь сбежать, пока играет рок. Так что расслабься и получай удовольствие. Я хочу, чтобы тебе было так же кайфово, как было кайфово умирать мне на этой самой кровати.
Он мечтательно улыбнулся, а Лесли жалобно хныкнула, потому что забитая девочка внутри прекрасно осознала свою участь.
Зато тело… О, кожа покрылась мурашками восторга, когда пальцы Эша подцепили замок на её толстовке и потянули вниз. Вновь желание коснуться, продиктованное лишь этой болезненной, ненормальной пульсацией мышц в то время, как разум плакал от безысходности. Лесли попробовала перехватить его руку, но лишь загребла пальцами воздух и вдруг пьяно, дико расхохоталась, рассыпая медные кудри
