Осень в полях (80-е гг.)
а там – в горах перегородчатыхв темнобородчатых борахсырые птицы в кожах сводчатыхкак пистолеты в кобурах —вот – подвигáют дула синиеи черным щелкают куркоми прямо по прицельной линиилетят в долины – кувырком —
а там – на тушах замороженныхсады вздыхают как ничьии в поворотах загороженныхблестят убитые ручьи —и каждый вечер в час назначенныйпод небом в грыжах грозовыхзаката щелочью окаченныйна стан вплывает грузовик —
Стихи с Юга
волна наклонённых растенийв наклонное море ушлаи что же светлей и растленнейчем узкие эти тела?
и что же темнее и тленнейи ниже – длинней и темнейчем отблески – нá море – тéнейи блески – на небе – тенéй?
По эту сторону Тулы
Сквозь неясные поляныи поплывшие поляЛев Толстой, худой и пьяный,над тупыми колоколами —под крылами – под полами —пролетает тополя.
Тютчев тучный, ты не прядайсерным пледом на ветру —гром грохочет сивобрадый:граф пролетом над тусклым прýдомосыпает тухлым трутомсиволапую ветлу.
Звени, звени, маяк-гора
Звени, звени, маяк-гора —гора обратная, дыра близнечнаяпод шатким пологом голым-голашатра небесного – бесследно-млечная;над валким порохом, поднятым с тлакостра безместного, – мгла бесконечная.
С твоих ли звуков страшной прелестигудит на черном желтизна?Засну ли я, и в моря спелом шелестепоет, звенит вся жизнь из сна!
An die Freier [2]
пока мы были на войнекрай новомесячья в окнетугой как слово о полкуперетолкнул по потолкукосые полосы вовнеа косы полые в шелкудо толокна перетолоки заволок до поволок
пока мы плыли в облакахсгоревшим порохом дышаони на утлых каблукахпо острию карандашабежали млея и шуршав распотрошенных клобукахи сколько было их во мгленикто не знает на земле
когда я милый твой придуи облаком оболокупо пóдволоку подволокýкосые волоса в шелкукривые голоса в садутогда поднимется уракак поднебесная гора
а вы пока быкуйте фраера.никто не знает на землеи облаком оболокупо пóдволоку подволокýкосые волоса в шелкукривые голоса в садутогда поднимется уракак поднебесная гораа вы пока быкуйте фраера.
Стихи с Юго-Запада
1
Дымы распались на горахраспотрошенным гинекеем,и пеший грак, как некий Гракх,кричал на мéртвом языке им.
И слушал, копья наклоня,наклонный лес над влажным склоном,и два огня – как два коня —летели в воздухе зеленом.
2
За боярышник под дождем,сам себя на себя облокачивающий,на другой горе подожженколкий газ, облака поднакачивающий.
А за выжженный дочернагрозный куст – до последнего терния! —на иных горах дочтенакнига ветреная, вечерняя.
От нее ж летит на ветру глухомстрочка выветренная, слепая,самый дальний, последний и светлый холммглой дочернею засыпая.
3
Когда сказал зеркальный пух,протершийся сквозь неба купол,что свет зерцаемый попух,что свет зерцающий потухи в вишнях искрами захрупал,
что пал боярышник, что палс горы туман – как между стеколразъятых капель накопал —,что пар погас и газ попалв жерло небес и там зачпокал,
что крылья длинные свернулкороткий ястреб – и свернулся,и тенью выгнутой сверкнул,как будто сверху бездну ткнули к верху, в бездну, вертанулся… —
сейчас же знали мы: ага,ночные зеркала прорвало —вторая армия врага,поднявши тучи на рога,уже стоит у перевала.
4
Ильме Ракузе
солнца сушеная жёлчь, неба прожженная синь;
лавровишенье – бело-пронзительный блеск;
дуболиственье – мелкозýбчатый плебсв золотых париках, как Расин;
богумильские сосны в рыжей полуистлевшей золе;
лигурийского войска соломенный строй,пóд гору лёгший окровавлéнной махрой;
розоперстье прованское, сладкое, как керосин, —
все отливается в сизомолочном стеклепоперечного воздуха; и если долго глядеть на скалу,то из окон в скалевыйдут ласточки-люди и поползут по стеклу —направо и в рост,
а лодочки-птицы, голýбки, сестра за сестрой,крыльями быстро скрипя, полетят под горойна ущерб и налево – во мглу виноградных борозд;
и провожатый жужжащий замолкнет.
Стихи с Севера
полусумраком полныполусомкнутые купыснизу – вдоль заостренысверху – поперечно тупы
снизу – хлещут второпяхдлинноплечие моталасверху – блещут в тополяхискры белого металла
снизу косная водав прорезиненных прорезахсверху – полыханье льдаи негромкий гром железок
едем-едем в полумглепо сверкающей дорогеснизу – небо на землесверху – море на пороге.
Петербург
Спустился сон еще до тьмына сад, закрывшийся рукамисвоих смутнобелеющих камней.
Мы засыпали стариками,а просыпаемся детьмии даже лучше, кажется, – умней.
Над садом шелк небесный туги солнечно круглеет бокомнад твердым шевеленьем вод —последний щелк, последний стук,и вот, как в выдохе глубоком,корабль, шар и сад и небо поплывет —
тогда очнемся и начнем,гудя свежеподдутой пневмой,о человечестве ночноми о России полудневной.
Зима 2008
1
изгибаясь как пиларека в небо заплылá
и где она заплы́лапыльной пеленойвылеплен из пылаалый шарик ледяной
и где ракета взмыла —ускользая вследвырезан из мылаоплывающий свет
как бездымный порохкак бездомный прахпар парит вращающийсяна двойных ветрах
2
и никуда не детьсяот бездыханных вьюгдаже если с дамочкамиулететь на юг —
на мазутных пляжахне пересветитьмрáмористость ляжекизвестковость тить
даже и на поездедаже из умапотому что тьма вездеи везде зима
вставшая на два углазима в море заплылá
Два стихотворения о Павловске
1. В Павловском парке – выходя
как в оплетенные бутылив деревья розлили лунуа чуть оглянешься – не ты лискользишь перекошенный по дну?
и свет сквозь ветки заголенныйи ветер в дереве пустоми вечер белый и зеленыйи скрип и шорох и стук и стон
2. Павловск – во сне
за полоненною лунойв слезах – бежать – в одной сорочкев заполоненное лунойтьмы облако без оболочки
остановиться не дойдядо круга света и распадаи в черных пóлосах дождясреди – застыть – глухого сада
и засыпая до веснысвежо и горько пахнуть тленомв зеленых волосах луныплечом смутнея и коленом
Двадцать лет спустя
Д. Ю.
Я забыл эту зиму, слюдяную грозу,от нее даже дыму не осталось в глазу,даже в горле – намокшего меха.Двадцать лет я не помнил ни сон, ни слезу,ни растущую в сердце ледяную лозу,ни под сердцем жужжащее эхо.
Двадцать лет я не помнил и столько же зимэтот сладкий, прозрачный и плачущий дым,этот запах прощанья и страха.Двадцать лет мы – почти что незримо – кружими над садом седым, и над рядом чужимв плотном небе слоистого праха.
Что ж, пчела дорогая, теперь ты – сама,оттого что кончается эта зима,оттого что исполнились сроки.Неслучайно опять зазвенело ледкомнезнакомое небо, чей холод знаком —скоро в сердце подтает иззубренный ком,скоро снова откроется путь над летком —и свободы шажок неширокий.
Стихи с эпиграфами
Дождь, тринадцатистишие
В ужасных тех стенáх, где Иоанн,В младенчестве лишенный багряницы…
В. К. Кюхельбекер. «Тень Рылеева» (1827)
где лишéнный багряницысквозь пустые проводапарк чернеет в никуда
взяв перо у голубицыс разгромлённого гнездабыстрым почерком убийцыпишет пóд ветер вода
пишет пишет не допишетот земли и до небесжухлым паром не додышитпухлым жаром не допышетпровода не доколышет
и не с тенью и не без
Последняя весна, одиннадцатистишие
