В доме лорда все были на ногах. Во всех комнатах горели газовые фонари и свечи. Чувствовалось напряжение. На лицах прислуги был плохо скрываемый страх, у домочадцев — скорбные «мины», кое у кого со слезами на глазах. Престарелый дворецкий лорда Эймс от волнения едва передвигался. Инспектор Лестрейд из Скотланд-Ярда закончил опрос присутствующих, попросил членов семьи не покидать дом и приказал сержанту Стеббинсу охранять собранных в одной комнате слуг.
Дверь в библитеку была закрыта. Когда мы с Филдменом и Лестрейдом вошли туда, я увидел, что покойный сидел в кресле в нелепой позе, с неестественно откинутой головой. Челюсти были по-прежнему крепко сжаты, а на губах виднелись остатки розовой пены. Кресло стояло в семи-восьми футах от великолепного высокого камина. На каминной полке стояла пара бронзовых канделябров. Верхушку камина украшал керамический глазурованный герб семьи Бэкуотеров.
Я посмотрел на ковер: у кресла виднелся свежий след догоревшей сигары, которую перед смертью выронил несчастный. Тщательный осмотр позволил сделать определенное заключение:
— Похоже, что лорд действительно отравился или был отравлен совсем не угарным газом, — заключил я после раздумья.
— Я проверял дымоход и могу сказать, что он чист, а заслонки и вьюшки исправны и были открыты, — произнес Лестрейд. — Только теперь, взглянув на него внимательно, я заметил, что он выпачкался сажей.
Не успели мы перейти в гостиную, как ворвался Холмс:
— Что заставило вас поднять меня ночью из постели? Хорошо еще, что от Бейкер-стрит сюда не больше двух миль. Я занят расследованием дела компании «Локус-Спринт» и, если бы не ваше, Ватсон, обращение, не появился бы в этом доме.
Мы коротко ввели его в курс дела и в суть наших медицинских сомнений.
— Посмотрим, есть ли тут интрига, — все еще с недовольством заявил он.
Но Холмс не был бы Холмсом, если бы не увлекался каждым делом, к которому приступал. Его настроение, скорость и характер движений менялись на наших глазах. Он осмотрел тело, кресло, нагнулся к месту, где на ковре был след от сигары, вытащил складную линейку и измерил длину следа. Окна и шторы привлекли его внимание надолго. Потом он быстро подошел к камину, выбрал из стоящего рядом бронзового ведерка изогнутый прут с довольно изящной рукояткой — своего рода кочергу — и долго шевелил золу. Холмс обстучал дымоход, влез в камин почти по пояс, внимательно его оглядел изнутри и заключил, вытирая платком свои руки и стряхивая сажу с плеч:
— Нет сомнения, что в библиотеке лорда камин конструкции Дугласа—Колтона. Дым выводится наружу по металлической трубе, около которой сделаны сквозные выложенные кирпичами каналы. В нижнюю часть этих каналов из комнаты входит наружный воздух. Он нагревается и через верхние отверстия вновь попадает в комнату. Хорошая конструкция, отлично вентилирует комнату. Кажется, у нее один недостаток: при сильной тяге из окон сквозит холодом. Но окна, как я полагаю, были плотно закрыты. — После небольшой паузы он осведомился. — Скажите, Лестрейд, сколько в доме слуг?
— Четырнадцать человек.
— Хм… а членов семьи?
— Восемь.
— И вы всех опросили?
— На это ушло почти три часа.
— Что-нибудь выяснилось?
— Нет, мистер Холмс. Ни одной зацепки. Все в этом доме происходило как всегда. Обед, после обеда лорд удалился выкурить сигару у камина. Никто, кроме лорда, не входил в библиотеку, пока не прошло два часа. Но когда его решились потревожить, лорд Бэкуотер был уже мертв.
— Из комнаты ничего не выносили?
— После нашего прихода — ни пылинки. За этим мы следим строго.
В разговор вмешался молодой человек:
— Из библиотеки унесли лестницу. Пусть немедленно вернут.
— Вы… — начал Холмс.
— Я — Ричард, племянник лорда, — последовал быстрый и твердый ответ.
Меня удивил долгий и проницательный взгляд великого сыщика. В его голубых глазах появились злые огоньки. Ричард пришел в легкое смущение и сделал какое-то странное движение рукой. Помедлив, Холмс ответил:
— Благодарю вас, Ричард, я позабочусь о лестнице.
Холмс вышел к дворецкому. Мы с моим коллегой закончили краткий отчет о причине несчастья, где указали на вероятность отравления неизвестным нам веществом. Несчастного лорда слуги унесли из библиотеки. Вскоре Холмс вернулся с дворецким и каким-то малым, плечо которого отягощала большая деревянная лестница-стремянка — такие стремянки обычны в библиотеках с высоко расположенными книжными полками.
— А вы говорите, Лестрейд, что ничего не выносили. Лестница — не пылинка, — укорил инспектора Холмс.
— Простите, сэр, но это я распорядился взять лестницу для осмотра трубы, — робко вмешался дворецкий. — Ее унесли почти сразу после обнаружения… лорда в таком состоянии.
Холмс вопросительно посмотрел на него:
— Ваше имя… Эймс?
— Да, сэр. Мы с вами встречались в Берлстоне, на шестом и последнем году моей службы у мистера Дугласа.
— Кто обнаружил тело?
— Я, сэр, — произнес дворецкий. — После обеда лорд не велит зажигать в библиотеке газовые фонари, делая исключение лишь для одного. Я зашел проверить этот фонарь.
— Вы уверены, что до этого момента никто не входил к лорду?
— Совершенно уверен: в гостиной, откуда ведет единственная дверь в библиотеку, горничные Сьюзи и Лисбет занимались вечерней уборкой. Я был рядом.
Лестрейд махнул рукой:
— Оставьте, Холмс, ваши нелепые вопросы. Я их опрашивал: все так и было. А дымоход с лестницы осматривал и я. Разве лестница — улика? С такой уликой можно идти прямо к окружному судье и подшивать ее в материалы уголовного дела.
Холмс не удостоил пытавшегося иронизировать Лестрейда своим ответом и попросил у дворецкого сигару:
— Только, пожалуйста, Эймс, именно того сорта, какой предпочитал лорд, из той же партии. — Получив ее, он обратился к нам. — Мне потребуется еще некоторое время для исследования библиотеки, и я прошу меня не беспокоить. Ватсон, подождите меня, пожалуйста. Через тридцать—сорок минут мы с вами поедем на Бейкер-стрит. Заночуете у меня, все равно ночь испорчена.
Домочадцы к тому времени уже разошлись по комнатам. Доктор Филдмен решил ехать домой. Инспектор Лестрейд, не скрывая своего разочарования действиями Холмса, оставил Стеббинса охранять библиотеку, пообещал рано утром прислать смену и тоже удалился.
Я, не торопясь, пролистывал вечерние выпуски "Ивнинг ньюс" и «Стандард». Через час с лишним мой друг вышел из библиотеки, осторожно держа в руках какой-то предмет, завернутый в газету:
— Я все выяснил. Жестокое и коварное убийство. Сильный яд. Надо сделать химические анализы и кое-что подготовить. Уверен, что завтра убийца обнаружит себя. Сержант, проследите, чтобы никто не выходил из дома.
Пока мы ехали по ночному Лондону, великий детектив рассказывал мне о ядах:
— Человека можно отравить любым веществом, весь вопрос — в дозе и в способе введения в организм. Преступников, конечно, интересует особая отрава: действующая либо очень быстро и при самых незначительных дозах, либо, наоборот, медленно, но без следов.
О, яды — это немалая наука. Яды оставили заметный след в истории человечества. В свое время были знамениты яды царицы Клеопатры. В Риме дурную славу приобрели яды Локусты, которые действовали или моментально, или доводили жертву до состояния полного идиотизма. В итальянских республиках (они процветали в XV в.) ядами прославилось безнравственное семейство Борджиа. У нас, в Великобритании, Лейстер — министр короля Генриха VII — убирал соперников со своей дороги средством, которое сначала вызывало неудержимое чихание, "лейстерское чихание", и лишь затем смерть. В России отраву растворяли в вине. Много говорилось о ядах Тофаны — неаполитанской старухи, которая в конце XVII в. продавала свою "аква Тофана" женщинам, желавшим отделаться от мужа. Пять-шесть капель — и медленная смерть, причем без боли, без горячки, без воспаления. Утрата сил, потеря аппетита, сильная жажда — и смерть.
Вы знаете, Ватсон, я серьезно изучал ядовитые свойства веществ и даже нашел закономерную связь атомного веса катиона растворенной соли (а именно катионы металлов определяют чаще всего ядовитость неорганических солей) и летальной дозы. Это открытие можно назвать периодическим законом Шерлока Холмса.
Когда меня пригласили в Одессу расследовать дело Трепова, я узнал о работах русского профессора Д.И.Менделеева. В начале июня 1889 г. я даже намеревался обратиться к нему во время его посещения Лондона. Но Менделеев в день своего выступления в Лондонском химическом обществе спешно уехал в Россию, его Фарадеевскую лекцию прочитал Дж. Дьюар, и встретиться не удалось. Двумя годами позже, когда книгу Менделеева "Основы химии" выпустили в Лондоне, я убедился, что периодический закон Холмса подкрепляет всеобщность закона Менделеева.
