Читаем без скачивания Казацкие были дедушки Григория Мироныча - Василий Радич

— Пустое ты говоришь!.. Разве я могу батьку совет давать? По его слову весь кош запорожский пойдет в огонь и в воду, а ты захотела, чтобы он нас слушал, да в советники брал… Чудной народ вы, бабы, Право, чудной…

— Смейся надо мной!.. Дай Бог, чтоб меня обмануло сердце; только… я верю ему, и страшно мне, ах, как страшно!..

Кусты черемухи раздвинулись, и молодые люди увидели добродушно улыбающееся лицо того, о ком шла речь: перед ними стоял батько и с улыбкой грозил пальцем своей заботливой дочке.

— Тату!.. — прошептала в смущении молодая женщина, машинально обрывая лепестки черемухи.

Отец взял ее ласково за подбородок и с той же улыбкой начал успокаивать ее, говоря, что никакой беды с ними не приключится, что мужа её он долго не задержит, а зато Иван, побывав в гостях у московского боярина, наверно, привезет ей обновку. Каждое новое слово его вливало мир и покой в её встревоженную душу, ободряло и утешало ее. Видя перед собой отца, она чувствовала, что для этого железного человека не существует ни страха, ни опасности, что он все одолеет, все поборет. Но когда отец вышел из сада вместе с мужем, и она осталась одна со своими думами, то прежний страх снова закрался в её сердце, и душу защемила тоска. Её не радовало и не веселило уже и вешнее солнышко, золотившее потоками своих лучей молодую листву, не радовали белые, душистые цветы, не слышала она звонкого щебетания хлопотливых птичек; ей казалось, что с далекого угрюмого севера ползет темная туча и закрывает своими длинными крыльями ясную лазурь безоблачного небосклона.

Короткая весенняя ночь без спора уступила свое место ясному утру. Солнце только что взошло, только что улыбнулось земле, но согреть ее своей лаской еще не успело, и юные зеленые всходы всюду были густо покрыты жемчужной росой. Синеватый туман, курившийся в ложбинах, редел и таял в прозрачном воздухе.

Ворота во двор Сербина были отворены настежь: оттуда только что выехала группа всадников, сопровождавших пленного мурзу. Но у крыльца небольшого домика, до половины закрытого кустами цветущей сирени, еще стояла пара оседланных коней, нетерпеливо рывших копытами землю. Вот на пороге дома показался Сирко; вслед за ним вышел зять с женой. Молодая женщина, по-видимому, хотела скрыть охватившее ее волнение и все крепче и крепче прижимала к груди крошечного ребенка.

— Помни, дочка, что тебе, муж наказывал, да береги хлопчика этого: из него выйдет добрый сичевик! — сказал Сирко. — Пусть растет тебе на утеху, казачеству на славу… Слышишь? — спросил он, заметив, что её глаза уже заволакиваются слезами.

— Слышу, батько! — ответила она дрогнувшим голосом.

— Слезами нам дорогу не поливай, — это не годится. Мы не на битву идем, а в гости идём, и боярин встретит нас честь-честью; я от него и охранное письмецо имею.

Зять тем временем подвел коня атаману, подтянул подпругу в седле Сирко с легкостью юноши очутился и стременах и повернул к воротам. Сербии, наскоро простившись с женой, последовал его примеру. Выехав на дорогу, он привстал на седле, чтобы еще раз взглянуть на сына, и махнул своей красноверхой шапкой. Молодая жена высоко подняла ребенка, а на ресницах её заблестели крупные слезы. Ей казалось теперь, что её сердце соединено какой-то невидимой питью с удаляющимися всадниками и, чем больше натягивается эта нить, тем сильней становится её тоска. Умирающие в отдалении удары копыт отдавались глухой болью в её робком сердце. Но вот все стихло; улеглось и облако пыли, поднятое всадниками; впереди узкой темной лентой вьется дорога; по сторонам её зеленеют поля; жаворонок с песней уходит ввысь, с наслаждением купаясь в прозрачном воздухе и выражая переполнявшее его блаженство звонкой песней.

Всадники уже далеко. Они соединились с молодниками, везущими мурзу, и несутся по гладкой дороге, как выпорхнувшие из гнезда птенцы, которым весело и любо расправить крепкие, упругие крылья. Крылья эти ищут простора, — им тесно в четырех стенах, они рвутся на волю.

В полдень, когда солнце начало припекать не по-весеннему, а совсем уже по-летнему, Сирко решил сделать привал, и казаки спешились. Мурза Тенмахбет хранил угрюмое молчание и только изредка с его уст срывались проклятия, которыми он хотел заглушить жалобу, чтобы не показаться врагам малодушным. Он знал, что ждет его неволя, что из московской неволи ему трудней освободиться, чем из запорожского плена. Запорожцы — соседи, люди хоть и чужие, но не чуждые. Не раз приходилось татарам вместе с ними делить боевые труды и подвиги, и это невольно сближало их. Но Москва нечто чуждое и суровое, — с ней труднее поладить, из-под московского замка трудней уйти.

Тенмахбет, считавший себя непобедимым воином, никак не мог примириться с положением вещей. Когда он предавал огню и мечу польские и украинские города, то был уверен, что совершает дело вполне правое, естественное и даже угодное могущественному Аллаху и его великому пророку Магомету. Раз в душе человека царят потемки, то ему черное представляется белым, а белое — черным, и он не замечает этого. Мурза с раннего детства видел только ложь и жестокость. Окружающие пресмыкались перед ним, видя в нем будущего вождя и повелителя; а школой его были война, набеги на мирные села и деревушки, грабеж и разбой. Теперь, когда он чувствовал себя бессильным и беспомощным, как ребенок, ему это представлялось величайшей несправедливостью, суровой, незаслуженной карой, так как он был убежден, что совершал подвиги — а за подвиги разве карают?.. Узкие, заплывшие жиром глазки татарина с недоумением устремляются к высокому небу; но голубой небосвод безмолвствует, и тучный мурза напрасно ждет ответа. Его собратья по несчастью, пленные татары, смотрят на своего господина с сожалением, но помочь ему они не могут — это не в их власти. Мысль о бегстве тоже не приходит в их бритые головы, потому что их пленил не обыкновенный, заурядный враг, а сам шайтан, шайтан-Сирко, а из его железных когтей не вырывался еще ни один пленник.

Бывали, положим, и чудеса, когда грозный шайтан делался вдруг кротким, как голубь, и великодушно даровал жизнь и свободу невольнику, но он умел миловать слабых и угнетенных, всегда имевших доступ к его сердцу. Мурза Тенмахбет к этой категории не подходил. Кто, как не он, всюду вносил ужас, отчаяние и разорение?

Кто отрывал младенцев от матерей, жён от мужей? Кто превращал трудолюбивых пахарей в нищих и плодоносные нивы — в пустыни? Кто пировал на пепелищах дотла разоренных городов? Чей путь освещало зарево пожаров?.. О, нет, лютому волку нечего взывать к милосердию!.. Сними с него Сирко цепи сегодня, — и завтра же ясное украинское небо снова почернеет от дыма пожаров…

Кони успели отдохнуть. И Сирко с товарищами снова двинулся в путь. Дорога шла степью, жилье встречалось все реже и реже, да и людей всё меньше. Заслышав лошадиный топот, срывались дрофы, но отлетев в сторону, сейчас же снова опускались в густую сочную траву.

Когда свечерело, и над притихшей степью заблестел молодой месяц, всадники увидели впереди кучу деревьев; из-за густо разросшихся ветвей выглядывали соломенные крыши, виднелся шест колодца, называемого «журавлем», а над крайней хатой вился спиралью сизый дымок. Не успевшая погаснуть заря бросала розоватый отблеск на этот одинокий заброшенный хуторок, и он выглядел так приветливо и уютно, что миновать, его гостеприимную сень было трудно.

— Времени у нас довольно, переночуем здесь, — сказал атаман, обращаясь к зятю.

— Воля ваша, батько, переночуем.

Казаки направились к хутору. Лохматые овчарки встретили их пронзительным лаем. Выглянули перепуганные хозяева, так как в те суровые времена вид вооруженных людей ни в ком не мог вызвать доверия. Но Сирко поспешил успокоить их, и казаки спешились.

Белоголовая крестьянская детвора, скрывшаяся в густых зарослях бузины, вскоре освоилась с приезжими, заинтересовалась ими, и маленькие храбрецы начали бочком приближаться к казакам. Сначала они держали себя осторожно, опасливо, напоминая, воробьиную стаю, подбирающую просыпанную возле самой хаты крупу; но любопытство уничтожило последние остатки страха. Мальчуганы уже вертелись подле лошадей, рассматривали украшенную серебром сбрую и дорогое казацкое оружие. Больше всего, впрочем, детвору занимал толстый татарин. Дети сразу смекнули, что он попал на аркан, и ничуть его не боялись. Некоторые смельчаки начали бросать камешки в широкую спину мурзы, но Сирко не одобрил подобных шуток и, прикрикнув на шалунов, заставил их разбежаться.

Подкрепив свои силы размоченными в воде сухарями, казаки расположились под деревьями на отдых. В это время к атаману подвели старика.

Согбенный, обросший белой, как лунь бородой, старик был слеп на оба глаза.