Читаем без скачивания Казацкие были дедушки Григория Мироныча - Василий Радич

— Осиротело войско низовое!.. Осиротела наша Украина! — повторял он жалобно, и в эти минуты он охотно отдал бы свою жизнь, чтобы возвратить свободу кошевому атаману.

Татарин относился ко всему окружающему с прежним безучастием. Что происходило в душе его, этого, разумеется, никто не знал, но наружно он был совершенно спокоен. Его заплывшее жиром лицо выражало полнейшую апатию.

Сирко был доставлен в Батурин, а мурза — в Полтаву. Пленников продолжали держать в оковах, под крепким караулом. Тяжелую долю Сирка разделял и его зять, Иван Сербии и оставшиеся в живых колодники.

Враги торжествовали и о поимке Сирка летели вести к царю. Теперь никто не говорил о его огромных боевых заслугах, о его рыцарском характере, но все усиленно кричали о вероломстве Сирка, выставляли его бунтовщиком, перешедшим на левую сторону Днепра для того, чтобы сеять смуту среди народа и казаков, а затем самовольно владеть булавой.

Так поступали враги. Москва не могла не поверить им и потребовала немедленно доставить Сирка. И вот заслуженного воина, как преступника, под усиленным конвоем отправили в Москву. Участь его заранее была решена бесповоротно: его ждала Сибирь. Не успел Сирко опомниться, не успел в последний раз обнять близких и друзей, как московские кони мчали его уже к далекому, суровому Тобольску.

Далеко был атаман, когда известие о постигшей его участи пришло в Сечь. Заволновалось, зашумело орлиное гнездо; но молодцам-сечевикам не под силу было вступать в открытый бой с врагами кошевого. Плакали запорожцы, умоляя вернуть им их любимого, дорогого «батька», но мольбам этим никто не внимал, и опальный атаман приближался к Тобольску.

Неприветливый, чуждый край расстилался перед ним. Здесь ничто уже не напоминало благословенной Украины. Всходило, солнце, но не такое приветливое и ласковое; пролетали ветры, но не наши, легкокрылые, а резкие, суровые ветры, заклятые враги одинокого путника; шумели леса, но не тем веселым зеленым шумом, заглушающим и печаль, и тоску, и горе, — нет, это был шум иной, суровый и дикий, он напоминал рев разъяренного зверя, грохот моря в непогодную, бурную ночь; не слышно было щебетания знакомых птичек, только ворон прокричит в вышине, торопливо пробираясь в лесную чащу. Суровый, забытый Богом край!..

Когда же пришла зима с трескучими морозами и в дикой пустыне завыла, застонала пурга, сердце казацкое защемила невыразимая тоска. Над холодной пустыней опустился белый саван, и все потонуло во мраке холодной бесконечной ночи.

Жарко натоплена огромная печь; вмазанная в нее каменная плита накалилась до-красна и в крошечной горенке так душно, что голова идет кругом. Сирко сидит у стола и при колеблющемся свете каганца читает евангелие. Эта книга дает ему бодрость, силу и терпение. Воскрешая нечеловеческие муки невинного Страдальца, великая книга примиряет с самим страданием, мало того, она учит любить и прощать; голос злобы и назойливый шепот ненависти смолкают перед ней.

Но сухой раскаленный воздух гонит кровь к вискам и вызывает шум в голове. Мысли текут не так плавно, а сердце так и трепещет в груди. Маленькое оконце так замерзло, так затянулось льдистой корой, что превратилось в плотную льдинку. За окном бушует лютая сибирская пурга…

Сирко отложил Книгу и стал прислушиваться; но что можно разобрать в этом хаосе звуков?.. Слышится плач и рядом с ним хохот, то вдруг закипит, заклокочет пучина морская, то дикий, яростный вой пронесется от леса к реке и разольется по тайге.

Вот дверь отворилась, и в горенку ввалился человек, до того запушённый снегом, что лица его не было видно, и вместе со своею неуклюжей одеждой он представлял белый ком. Это был товарищ нашего атамана по несчастью, сосланный подобно ему есаул войска малороссийского, Павел Грибович. Он раньше прибыл в Сибирь и теперь приютил у себя кошевого.

— Ну и погода! — с сердцем произнес вошедший, отряхивая доху (верхняя меховая одежда).

— Я уже боялся, что ты следа не найдешь, — заметил Сирко.

— И не нашел бы, пане-атамане, если б не обвязал себя веревкой да не прикрепил другой конец к столбу возле хаты… Такое делается на дворе, такое делается! Не приведи, Господи! Ничего не видно, как есть, ничего!.. Ветер!.. Видал я ветры, но если б мне раньше кто-нибудь сказал, что на земле бывает такое светопреставление, — я бы не поверил, ей-ей не поверил бы!.. Только по веревке и притянул себя к хате, через дорогу и не думай перейти…

— Садись да обогревайся, братику, сказал Сирко и занял своё прежнее место возле стола.

— Ведь теперь день, пане-атамане? — отозвался Грибович.

— Эге ж, день…

— А на дворе ночь…

— Такой край…

— Проклятый край! Неужели ж нам придется тут и кости свои сложить, в этих снежных сугробах?

— Воля Божия — ответил Сирко и снова раскрыл евангелие.

— Нет, пане-атамане, нужно нам бежать отсюда! — снова заговорил есаул, освободившись от меховых одежд и присаживаясь на лавку к товарищу.

— Надо бежать… Пусть весеннее солнышко тронет снега, — я здесь и часу не останусь. Умереть — так умереть на воле…

Сирко поднял голову и стал прислушиваться.

— И вы, пане-атамане, не должны тут оставаться. Вас оклеветала наша старшина и наслала на вас гнев царский, но правда долго в загоне не будет, правда засияет, как солнце, и тогда всякий отличит черное от белого, отличит даже и тогда, когда не хотел бы этого.

— Может, Павло, оно так, а может, и не так, — в раздумье произнес Сирко.

— Вас, пане-атамане, дома не забудут, не могут забыть. Стоит вам объявиться в Сечи, и вся Сечь станет стеной за вас… И турки, и татары почитают вас… Ударить бы вам с ними по рукам да и двинуться в Украину… Нашу христопродавческую старшину вы бы веником повымели. — Верно вам говорю… Когда б дошло до настоящего дела, казаки, право, повернули бы коней и стали бы тоже за вас…Что вы скажете на это?

— То скажу, что всегда говорил, когда меня подбивали проливать кровь своих братьев: не христианское это дело и не по сердцу оно мне. Зачем нам прокладывать новые пути басурманам к украинским сёлам и городам? Они и сами давно проторили себе дорогу. Не подниму я на склоне лет моих знамя братоубийственной войны, не стану заливать братскою кровью наши зеленые нивы и степи… Довольно и без меня льётся этой крови. Ты сам, братику, говоришь, что правда долго в загоне не будет…

— Боюсь я, пане-атамане, что пока солнце взойдет, роса очи выест…

В эту минуту пурга с такой бешеной силой налетела на избушку, приютившую украинцев, что стены затрещали и дверь открылась сама собой, давая полный простор снежному вихрю распоряжаться в горнице, как дома. Вихрь этот погасил каганец, запорошил снегом пол и стены, и был момент, когда явственно казалось, что и сама избушка, подхваченная вихрем, понесется гулять по просторной, бесконечной тайге вместе со своими обитателями…

— Ну и пурга! — воскликнул Грибович, притягивая поплотнее дверь.

— В самом пекле такой погоды, верно, не бывает, — отозвался Сирко, стараясь зажечь погашенный светильник.

Под вой сибирской бури, украинцы уснули крепким сном. Злится непогода, наметает сугробы, стучится в дверь, заставляет трещать дерево, но волшебник сон, подкравшись к изгнаннику-атаману, расправил свои яркие крылья, взмахнул ими, и вот кошевой снова на родине… Пред взором его расстилаются хлебоносные нивы. Золотистая пшеница, обнимаясь со встречным ветерком, колышется, как море… При дороге синеют васильки, перекликается перепел, вот тень легла на ниву, и золотые волны потемнели: это облако пролетело в вышине… На горизонте белеют колокольни сельских храмов, а кресты на них горят под тучами жаркого солнца, как звезды. Откуда-то льется грустная, полная чарующей прелести песня…

Но вот надвигается туча, черная тяжелая туча, сразу превращающая ясный день в ночь. Края тучи болтаются как изорваные лохмотья… Кошевой видит смену дня тьмою и в той тьме различает и самого себя… Он едет на своем любимом коне; в руке у него блестит гетманская булава. Новый гетман привстал на стременах, оглянулся и заметил, что туча опустилась к самой земле, хотя продолжает подвигаться вперед. И вдруг из угрюмой, мрачной тучи выделяются отряды всадников, полчища пехотинцев; уже слышится скрип арб и ржание коней… За новым гетманом движутся запорожцы в своих алых черкесках, затем идут полудикие ногайцы, крымцы с зелеными распущенными знаменами, белогородская орда, стройные ряды турок, мелькают пики с конскими хвостами, целый лес пик…

— Куда идут они и что надо этим людям? — спрашивает Сирко.

— Мы идем на Украину! Нас ведёт новый гетман!.. — гремят в ответ голоса.

Сирко вздрогнул, из груди его вырвался стон, и он проснулся. Пурга на дворе бушевала попрежнему.

Сибирская зима казалась ссыльным бесконечной. Порой в душу начинало закрадываться холодное, тупое отчаяние. Мысль работала вяло, черный полог ночи закрыл грядущее, настоящее проходило в каком-то полусне, и только воспоминания о прошлом являлись светлыми маяками, озарявшими утомительный жизненный путь.