Я подумал с минуту и описал Родольфо.
Халлидей дал мне понять, что желает убедиться в моей готовности посвятить свою жизнь работе в МИ-6, откуда просто так никого не увольняли.
- Я готов служить, - заверил я. - Как раз искал что-то подобное.
Уже истекали последние минуты оплаченного времени на автостоянке, когда Халлидей наконец-то меня отпустил, пообещав на прощание, что очень скоро я получу от него письменное уведомление.
Через две недели пришло письмо с приглашением на повторное собеседование. Я был польщен, но мне не улыбалась перспектива торчать два или три года за столом в лондонской конторе; я предпочел бы сразу уехать за границу. Поэтому я скомкал письмо и бросил его в корзину для использованных бумаг.
Тяга к путешествиям не покидала меня, но я не мог потакать своему желанию, поскольку долги требовали, чтобы прежде я начал зарабатывать. Почти все мои друзья по университету уже успешно делали карьеру в лондонских банках и фирмах. Их образ жизни меня не привлекал, но с практической точки зрения это был самый верный способ скопить немного денег. То были первые годы экономического подъема периода правления Тэтчер, и найти высокооплачиваемую работу было несложно. Меня наняла консультационная фирма "Буз Аллен энд Гамильтон", располагавшаяся в Мейфэре, за жалованье втрое выше того, что предлагала МИ-6. Солидные чеки согревали душу, но уже через пару недель я понял, что мне эта работа не по душе. На письмо Халлидея я так и не ответил, что было не только ошибкой, но и грубостью с моей стороны. Поэтому я написал ему, объяснив, что устроился в одну компанию и считаю неразумным увольняться из нее, не проработав и года, но хотел бы поддерживать с ним связь. Халлидей в ответном письме в вежливой форме выразил свое понимание.
Сидячая работа в консультационной фирме не приносила удовлетворения, и я стал искать что-нибудь более интересное. Однажды в газете я наткнулся на объявление с призывом вступать в территориальную армию (ТА), добровольческий резерв сухопутных войск Великобритании. Я счел, что это будет идеальное поприще для моей незадействованной энергии, тем более что сборы устраивались только по уик-эндам и раз в год две недели в лагере. Это означало, что мне не придется бросать работу, которая неплохо меня кормила. Я подал заявление, и через несколько дней мне по почте прислали информационный буклет для новобранцев. Листая глянцевую брошюру, я бегло просматривал информацию о различных резервных формированиях, но просто так, из любопытства. Выбор я сделал сразу: Специальная десантно-воздушная служба. Я позвонил по указанному номеру, и скрипучий голос с шотландским акцентом рявкнул в трубку, чтобы в следующую субботу я явился в казармы герцога Йоркского на Кингз-роуд в центральной части Лондона для проверки на пригодность по состоянию здоровья, имея при себе кроссовки и спортивный костюм.
Первое испытание - требовалось пробежать вокруг казарм пять миль меньше чем за сорок минут - любой тренированный юноша мог пройти с относительной легкостью. Но это был лишь предварительный этап процесса скрупулезного отбора. Инструктор по физподготовке, проводивший экзамен, сказал, что мы должны являться в казармы каждый второй уик-энд на протяжении всего следующего года для прохождения комплекса серьезных испытаний на выдержку и выносливость, а также пройти двухнедельные лагерные сборы с повышенной нагрузкой.
Между выходными, посвященными службе в территориальной армии, все мои помыслы и усилия были направлены на то, чтобы подготовиться к очередному отборочному экзамену. Перед тем как отправиться утром в "Буз Аллен энд Гамильтон", я дважды обегал Гайд-Парк, а на работе с тоской поглядывал на часы, дожидаясь вечера, чтобы помчаться в расположенный по соседству спортивный клуб "Лэндсдоун" и в его бассейне проплыть пару километров. Цели, стоявшие передо мной, отвергали тот образ жизни, который вели мои коллеги, прожигавшие свое свободное время в барах и ресторанах. Рядом с ними меня не покидало чувство исключительности, особенно усилившееся, после того как я был зачислен в SAS. Каждое утро, садясь за свой стол на работе, я искренне пытался понять, что движет ими в их ежедневных усилиях добиваться новых высот в компании.
Особенно удивлял меня Эрнст Голдштейн. Ему оставалось подождать всего несколько лет, чтобы получить солидный капитал, переданный в доверительную собственность до его тридцатилетия, но он уже сейчас жил так, будто владел огромным наследством, напропалую занимая деньги тут и там на свое неоправданно расточительное бытие, хотя как консультанту по вопросам управления ему платили неплохое жалованье. Он часами висел на телефоне, главным образом болтая с приятелями, организуя роскошные вечеринки, и от случая к случаю с клиентами, которых он подобострастно величал "сэрами". Как только у него на столе звонил телефон, его рука бросалась на трубку, словно атакующая кобра, и срывала ее с рычага еще до того, как затихал первый звонок. "Голдштейн на проводе", - произносил он с раздражающим энтузиазмом в голосе. Однажды весь штат сотрудников задержался в офисе допоздна, работая над "жизненно важным" проектом. Голдштейн ненадолго отлучился из комнаты, а я тем временем незаметно проник в его закуток и намазал суперклеем телефонную трубку, наглухо прикрепив ее к аппарату. Через несколько минут он вернулся в сопровождении исполнительного директора и начал с жаром обсуждать с ним данные о доходах и расходах компании. Я позвонил ему по внутренней линии. Рука Голдштейна, как обычно, стремительно, словно лягушачий язык, рванулась к трубке, но на этот раз он поднес ее к уху вместе с аппаратом, со стуком врезавшимся в его щеку. Хуже того, поскольку рычаг по-прежнему был придавлен, телефон продолжал звонить. Голдштейн в исступлении размахивал дребезжащим аппаратом вокруг себя, словно пытался стряхнуть с руки вцепившуюся в нее бешеную собаку. Наконец отчаянным усилием он содрал трубку, но только вместе с верхней частью аппарата, вывалив на стол провода и звонки. Все сотрудники в комнате покатывались со смеху, но Голдштейн, не замечая всего происходящего, поднес трубку к уху и, как всегда, елейным голосом произнес: "Голдштейн на проводе". Исполнительный директор, с трудом сдерживая смех, чтобы не утратить достоинства в глазах подчиненных, поспешил удалиться,
Вскоре после этого я уволился, но тучи надо мной начали сгущаться еще до инцидента с телефоном. Исполнительный директор заметил мое халатное отношение к работе и стал всячески пытаться выжить меня из компании.
Прыжки с парашютом были обязательным пунктом программы подготовки, и я записался на ближайший учебный курс на базе ВВС Брайз-Нортон. Спустя две недели, имея за плечами двенадцать прыжков, я получил от RAF - Королевских военно-воздушных сил - желанный нагрудный знак парашютиста. Я также изучил курс средств связи, освоив скоростную азбуку Морзе и методы работы с шифровальной рацией PRC-319, и прошел начальный курс немецкого языка.
Сдав экзамен на вождение мотоцикла, я купил старенький, потрепанный "БМВ" - легкий мотоцикл для езды по бездорожью с объемом двигателя 800 куб. см. Приключения Тезигера по-прежнему не давали мне покоя, я мечтал сам покорять широкие просторы пустынь, поэтому в один прекрасный день купил в специализированном магазине "Станфордз" карту Сахары фирмы "Мишлен", привесил на бок мотоцикла несколько канистр, упаковал необходимое снаряжение и холодным апрельским утром отправился в Африку.
x x x
Поначалу мое путешествие проходило гладко. Неприятности начались, когда я съехал с гудронированного шоссе у Таманрассета, расположенного на юге Алжира. Рыхлый песок сразу выявил все недостатки перегруженного мотоцикла с неподходящими для бездорожья шинами, управляемого неопытным водителем. В первый день я преодолел всего лишь пять миль, то застревая в песке, то ставя тяжелый мотоцикл на колеса после очередного завала. В результате одного жесткого падения вилки колес настолько изогнулись, что переднее колесо стало задевать за кожух двигателя. Мне ничего не оставалось делать, как снять их и вывернуть подпорки на 180 градусов, - иначе ехать было невозможно. После этой операции колесо перестало задевать двигатель, но управлять мотоциклом сделалось еще труднее. К счастью, на следующее утро я опять упал так, что вилки выпрямились и управление наладилось. Сразу же к югу от пыльной заброшенной алжирской деревушки Ин-Геззам проходила граница с Нигером, обозначенная ветхой деревянной хижиной, на которой развевался флаг этой страны. В ней размещался небольшой военный отряд. Возле хижины сидели в ожидании несколько бродячих торговцев-туарегов в оранжевых халатах; под выцветшим тентом, прячась от солнца, фыркали их верблюды. Нигерские пограничники во главе с тучным капитаном в форме цвета хаки и темных очках рылись в тюках туарегов. По другую сторону хижины я увидел три аккуратно припаркованных мотоцикла "БМВ" с немецкими номерами. Без единой вмятинки и царапинки. Их хозяева расположились лагерем рядом под брезентовым навесом, коротая время за чтением книг и журналов, а также готовя себе пищу. Вид у них был скучающий, утомленный, и, когда я подошел поздороваться с ними, они не проявили ко мне интереса.
