– Знаешь, что действительно угнетает? – спрашивает Элли. – Вчера я смотрела по телевизору программу про двадцатилетних мамаш, которые ради детей готовы отказаться от карьеры.
– И авторы оправдывали их? – интересуюсь я.
– Да, с биологической точки зрения. В двадцать лет женщины наиболее подготовлены к рождению детей. Никто не говорит о необходимости получить образование, чтобы нормально зарабатывать и содержать семью. Или о том, что нужно найти достойного мужчину, который будет хорошим отцом этим детям.
– Можно подумать, стоит выйти на улицу, и ты тут же найдешь себе спутника жизни, – говорю я.
– У мужчин это почему-то получается, – замечает Грейс. – Как только они решают жениться. Они ведь не задумываются о биологических часах. Просто находят себе девушку помоложе.
– Там говорили о том, что мужчины, подчиняясь инстинкту, выбирают в качестве матерей молодых здоровых женщин. Судя по всему, в нашем возрасте «срок годности» уже истек.
– Как у молока, – говорю я. – Когда еще не знаешь, прокисло оно или нет. Пахнет немного странно, но ты надеешься, что еще денек оно простоит. А потом просто оставляешь его в холодильнике, потому что не хочешь возиться. Молоко скисает, ужасно противно выливать его в раковину, поэтому ты просто выбрасываешь пакет в мусорное ведро.
– Я не хочу быть молоком, – протестует Грейс. – Предпочитаю считать себя фруктом. Маленьким и сладким. Или, может быть, какой-нибудь ягодой.
– А я райский банан, – вставляет Лола.
– Потому что это экзотика? – спрашивает Грейс.
– Si.[5] И потому, что его можно есть, только когда он перезреет и кожица станет похожей на гнилую. Но именно в этот момент он наиболее сладкий внутри. Нельзя съесть молодой зеленый жесткий банан. Нужно набраться терпения и подождать, пока он созреет. Тогда с ним можно делать все, что угодно. Измельчать, жарить, есть на гарнир, в качестве десерта или просто использовать для украшения блюд. Так что райский банан – это я.
– Тогда я предпочла бы быть луком, – сообщает Элли.
– Тьфу, – плюется Грейс.
– Потому что его нужно долго чистить? – предполагаю я.
– Нет, вы только задумайтесь… Лук входит в состав множества блюд. Как много рецептов начинается со слов: «Припустите лук и чеснок в сливочном масле». В самом деле? Я предпочла бы быть шалотом. Это такой утонченный лук. Французский, по-моему.
– А я всегда представляла себя томатом.
– Потому что ты из Джерси? – предполагает Лола. – Я люблю томаты оттуда.
– Нет, черри. Маленькой хорошенькой помидоркой-черри. Крошечной. Достаточно положить ее в рот, чтобы ощутить взрыв вкуса. Приятным дополнением к другим овощам. Декоративной, очень вкусной и полезной…
– Томат – это отлично, – замечает Лола. – Не требует особого ухода. Его не нужно чистить. Никаких особых условий хранения. И достаточно оставить на солнце, чтобы он созрел. Немного соли, и его можно есть.
– Вот мне и кажется, что я уже слишком долго лежу на солнце. – Я пожимаю плечами. – Может, я упустила тот момент, когда была зрелой и сочной, и скоро моя кожа сморщится. И тогда я стану высушенным на солнце томатом.
– Высушенные на солнце томаты – самый смак, – говорит Лола. – Они очень дорогие.
– Но ты можешь съесть лишь один маленький кусочек за раз, потому что они очень острые. Острые, а не пикантные и не сочные. И такой томат невозможно снова сделать сочным. Сок, выходящий из него, уже не вернуть.
– Выбери другой овощ, – предлагает мне Грейс. – Пока не слишком поздно!
Художник
Мы решаем пройтись по залу, а не стоять в углу как старые чудачки. Лола подходит к скульптуре в стиле хлам-арт: она сделана из веничков для взбивания, лопаток и других кухонных принадлежностей.
– А она не слишком большая? – сомневается Грейс. Это произведение искусства занимает приблизительно семь футов в высоту и пять в ширину.
– Я найду способ ее впихнуть, – решительно заявляет Лола. – Она мне нравится.
– Рад слышать, – раздается голос. Заглядываю за скульптуру, чтобы увидеть говорящего.
– Я Джек Маккей, – представляется он, обращаясь к Лоле. – Автор этой работы. – И протягивает ей руку.
А он очень даже ничего. Рост примерно пять футов, голубые глаза, длинные, до подбородка, темно-русые волосы. На нем бархатная рубашка темно-красного цвета на пуговицах и светло-голубые выбеленные джинсы; на шее темный шнурок с разноцветными бусинами, и толстое серебряное кольцо на безымянном пальце правой руки. Ох ты, Боже мой!
– А это Лекси Джеймс, моя подруга, – показывает на меня Лола. Пока у меня текли слюни, она представляла ему совет подружек. Обходя скульптуру, я улыбаюсь Джеку Маккею. Бог мой, вот это мужчина!
– Рада познакомиться, – говорю я более хриплым голосом, чем следовало бы.
– И я, – улыбается он.
– Лекси – лучший специалист по рекламе во всем городе, – говорит Лола. – Она могла бы поспособствовать твоей карьере.
Я краснею. Краснею? Я?
– Связи с общественностью? – говорит Джек и засовывает руки в карманы джинсов, непреднамеренно подчеркивая свои узкие бедра.
– Дай ему визитку, – шепчет Элли.
Я достаю из сумочки визитницу от Тиффани и протягиваю ему карточку. Чуть наклонившись, вдыхаю его запах. Мыло. Единственный по-настоящему мужской запах.
Совет подружек и «Айриш спринг»
– Он не позвонит, – говорю я подругам, когда мы идем по Маркет-стрит, пытаясь найти свободное такси. – Я чуть слюной не изошла. Вела себя как полная дура. – Никто не собирается со мной спорить.
Лола останавливает машину, и мы все садимся в нее.
– Это все из-за запаха. Запаха мыла. Перед ним я не могу устоять.
– Про одеколон можно забыть, – говорит Элли. – На меня тоже действует мыло.
– «Айриш спринг» – мое любимое, – добавляет Грейс. – Я покупаю его для Майкла.
– Подчеркивает их феромоны, – говорит Лола.
И мы замолкаем, мысленно отдавая дань мылу «Айриш спринг».
«Шестнадцать свечей»
В Филадельфии снова субботний вечер. Я сижу на диване в старом спортивном костюме, ложками поглощаю арахисовое масло прямо из пластиковой банки и смотрю «Шестнадцать свечей» на каком-то неизвестном мне кабельном канале. Фильм уже заканчивается. Это одна из лучших концовок всех эпических историй Джона Хьюза.
Саманта, добрая девушка, возвращается в церковь, чтобы забрать забытую сестрой вуаль. Выйдя на крыльцо, она видит, что все родственники рассаживаются по машинам. О ней опять забыли. Сэм расстроена, но нисколько не удивлена. Когда толпа расходится, она видит Джейка. Он стоит на противоположной стороне улицы, прислонившись к маленькой красной спортивной машине, руки в карманах, и выглядит просто великолепно. Джейк машет Саманте, и она оглядывается, чтобы понять, кому адресован этот жест. Показывая на себя, она одними губами спрашивает: «Я?» – «Да, ты», – отвечает он. Девушка сбегает по ступенькам к его машине. Он открывает дверцу. Она машет своему эксцентричному, но доброму отцу. В следующей сцене Сэм и Джейк сидят за обеденным столом в его доме. Между ними – праздничный торт со свечками. «С днем рождения, Саманта!» – говорит он. А потом они наклоняются друг к другу над тортом и свечами. Поцелуй. Конец фильма.
