Читаем без скачивания Тигриное око (Современная японская историческая новелла) - Кадзуо Навата

— Прощения просим, но это никак невозможно… Я хочу попробовать своими руками деньгу заколотить, ха-ха-ха… Дайте-ка мне, господин слепой, вон тот обломок алтаря, что возле вас лежит, а то огонек что-то слабоват стал.

— Ну хорошо, не сейчас, так потом, — в любое время, когда захочешь. Приходи в столицу, на Четвертый проспект. Спросишь там на Четвертом проспекте Кэнгё-Слушай-до-Зари, сразу дом покажут.

— Так вы, господин слепой, выходит, в чине Кэнгё, магистр то есть? Не иначе, как массажем и прижиганиями занимаетесь?

— Ну, как сказать… в общем, я сказитель-монах.

— А ваше имя — оно что ж, показывает, к какому вы цеху относитесь?

— Нет, на самом деле меня зовут Гэндзё Кэнгё. А люди меня прозвали Кэнгё-Слушай-до-Зари. Прозвище такое, и цех тут ни при чем.

— Я слыхал, что от простого исполнителя дзато до самого высокого уровня — кэнгё — столько ступеней, запутаешься!

— Да уж, разобраться нелегко. Исполнители сказаний делятся на четыре группы, каждая группа разделена на шестнадцать разрядов, и внутри них — еще семьдесят три ступени. Да и у простых дзато существуют четыре разряда и семьдесят три ступени.

— Вон оно как…

— У исполнителей рангом повыше, кото, тоже восемь разрядов. Над ними — бэтто, те поделены на три разряда. Еще выше кэнгё, магистры, — у тех один лишь разряд.

— Да, мудрено… А вы, стало быть…

— Я-то? Ну вот был на свете Сёбуцу, он — как Живой Будда, — монах-исполнитель сказаний на бива, отец-основатель, он первым положил сказания на музыку. Искусство его унаследовал знаменитый исполнитель Нё-ити. Затем двое его учеников — тоже знаменитые исполнители, То-ити и Дзё-ити. Их ученики разделились на две исполнительские школы, а от них, в свою очередь, произошло еще много школ. Я принадлежу к течению, восходящему к Дзё-ити, оно в старину называлось «дзё-ката», поэтому и имя у меня — Гэндзё. К тому же в старые времена, видишь ли, жил замечательный исполнитель по имени Дзёгэн. Благородного рода был человек — племянник вельможи Кога…

— Господин слепой, а вас в сон не клонит? — завтра ведь чем свет вставать…

— Ха-ха-ха, увлекся я, а ты, видно, заскучал. Ну, хорошо. Так что прошу тебя непременно пожаловать в столицу, хоть когда-нибудь. Подожди, а как тебя-то звать?

— Вакадзо.

— Вроде голос у тебя молодой.

— Двадцать шесть мне. Я один, ни родителей у меня, ни жены нету.

— Одному-то одиноко, наверно. Ну что ж, господин Вакадзо, соизволь пожаловать ко мне на Четвертый проспект, договорились?

— Угу, когда-нибудь, глядишь, и выберусь, и уж тогда прошу меня принять. Ну что, спать будем?

Потекли годы и месяцы, уже трижды с тех пор столица расцветала цветами сакуры, и вот снова пришла зябкая зима.

В доме Кэнгё на Четвертом проспекте теперь гостил крепко сбитый молодой мужчина с загорелым до черноты лицом, и был это тот самый Вакадзо, который когда-то в снежную ночь в провинции Мино спас ему жизнь.

Тогда, к счастью, Вакадзо удалось найти проводника с лошадью, возвращавшегося в столицу, и Кэнгё, уже восседая на лошади, все махал и махал ему рукой, сожалея о том, что расстается с ним, а молодой человек отправился неведомо куда, без единого гроша за душой.

Кэнгё и его жена радостно бросились к Вакадзо, как только в доме раздался его голос — голос человека, испытавшего немало житейских бурь и сохранившего силу и бодрость.

— Однако знатная у вас усадьба, — вот не думал, не гадал, что вы так богато живете! — воскликнул Вакадзо с прямотой и непосредственностью, которые явно не изменили ему со времен той снежной ночи.

— А ты-то что с тех пор изволил делать?

— Подался в Овари и там работал. Стал учеником гончара, но руки у меня оказались к этому делу неспособные, там сказали, что толку из меня не выйдет. Ушел я тогда в Ооми, стал там погонщиком — на быках поклажу возил, да быки ходят медленно, как-то не пошло у меня это дело. Был я и в Вакаса, потом опять вернулся в Ооми — много разной работы было, но пока не получилось накопить столько денег, на сколько я рассчитывал. Ну а теперь иду в Нанива. Уговорился с одним, когда жил в Ооми, вот теперь к нему и иду. Так что прямо и не знаю, когда сбудется то, о чем той ночью, три года назад, я решил в сердце своем, уходя из деревни. На прощание вы мне сказали — дескать, приходи ко мне в столицу, а я вам на это — «как-нибудь загляну», было дело? Вот я и подумал — если прямо сейчас не зайду, то уж и не знаю, получится ли когда.

За это время Вакадзо пришлось хлебнуть немало всякого, а цель была по-прежнему далека, и хоть голос его звучал бодро, но почудилась Кэнгё скрытая где-то в глубине надсада.

— Ну, сегодня вечером тебе прежде всего отдохнуть надо. Вот увидишь, все наладится.

Поняв по виду Вакадзо, что он давно уже не мылся, жена Кэнгё велела служанке вскипятить воды. Тот и не думал чиниться — даже вежливости ради:

— Давненько я грязь с себя не смывал — вот уж за это спасибо так спасибо, — обрадовался он.

Когда Вакадзо помылся, она предложила ему надеть кимоно, за которым нарочно послала человека в торговый квартал, а к кимоно дала подобранный по цвету широкий пояс; оби.

— Ох, да вы что — я такое кимоно не надену! Не привыкший я к таким тонким да мягким…

В конце концов, не в силах сопротивляться уговорам, он покорно просунул руки в рукава нового кимоно и завязал пояс, однако, видя, как он ерзает в этой одежде, как ему не по себе в ней, жена Кэнгё огорчись — хотела как лучше, да вот не угодила.

— Ох ты, уж и угощение готово. А посуда-то какая красивая! Вот чего не хватало, когда вы у меня в доме кашу кушали!

— Вкуснее той каши я с тех пор не едал.

— Понравилась, значит? Вот ваше сакэ что-то не очень…

— Не по вкусу, стало быть? Ну, найдем другое…

— Да ладно, не надо. Я, в общем-то, сакэ не очень люблю, лучше на еду налягу.

— Ничего особенного на столе нет, но кушай побольше, сделай милость. И скажи, чего бы ты хотел, тебе тут же приготовят.

— Рыба эта, господин слепец, что-то не по вкусу мне…

— Не по вкусу, говоришь? Это плохо, сейчас чего-нибудь другого принесут.

— Ой, да нет, ладно. Уж хватит, сколько можно есть.

Изысканная кухня оказалась Вакадзо не по душе. Привыкший к грубой пище, он не смог оценить ее.

Нельзя сказать, что Вакадзо был не рад оказанному ему приему в доме Кэнгё, но вся эта суета вокруг него явно была ему неприятна, досаждало и то, что жена Кэнгё и служанка неотступно следуют за ним по пятам, поэтому он согласился переночевать только одну ночь — не более.

На следующий день он хотел было попрощаться, но Кэнгё всячески стал уговаривать его побыть еще.

— Тут в столице столько всего красивого — останься, посмотри.

К нему приставили человека, чтобы показать столицу, так что Вакадзо понадеялся, что сможет вырваться на свободу. Однако надежда не оправдалась — человек этот, которому велено было стараться, говорил слишком много и чрезмерно хотел услужить. Вакадзо, привыкший ходить сам по себе и туда, куда хочется, был этим немало удручен.

Радения членов семьи и домочадцев Кэнгё вконец утомили его.

«Знал бы, нипочем бы не пришел».

Он раскаивался, но было уже поздно. Гостеприимство обернулось для него адским наказанием, и бодрости его заметно поубавилось.

Жена Кэнгё довольно скоро заметила это. Да и сам Кэнгё тоже. Он сожалел о том, что все их старания оказались Вакадзо в тягость, однако нельзя же оставить без вознаграждения человека, спасшего тебе жизнь…

— Может быть, поднесете ему деньги? — сказала жена.

— Пожалуй, ничего другого не остается.

Вечером накануне того дня, когда Вакадзо твердо объявил о своем уходе, Кэнгё с женой опять горячо поблагодарили его за спасение жизни, и Кэнгё протянул ему сверток с деньгами. Вакадзо метнул на него неодобрительный взгляд и решительно поджал губы.

— Не возьму я, господин слепой; я же вам еще в ту ночь сказал, что только своими силами, и никак не иначе, я решил и поле выкупить, и родной дом отстроить Я и сейчас так думаю. Ежели 6 я намерен был денег у вас просить, то уж на следующий год у вас бы объявился. Да только не хочу я, чтобы кто-то другой в том участвовал. Вот, поглядите — ох, вы же, господин слепой, видеть не можете, так пусть ваша супружница посмотрит: три года с тех пор — да почитай что и четыре — я по разным провинциям ходил да спину гнул, зря ни гроша не потратил, и вон, сколько заработал — на теле ношу, берегу. Мне пока только тридцать. Еще лет пять так вот по заработкам похожу. Сила у меня есть, сакэ я не пью, женщинами чересчур не увлекаюсь. В азартные игры не играю. Одно только у меня на уме — и я со своего пути не сойду, — дом свой восстановить. Вот вы меня тут привечаете да кормите, что ж, спасибо вам за это, да только для меня это отрава горькая. Если я тут у вас задержусь, да к достатку привыкну, тогда моя мечта не восемь лет, а пятнадцать, а то и все двадцать потребует. Глядишь — и за тридцать не успею. Вот почему я вам хоть и благодарен, да не очень. Одежка эта мягкая да удобная — привыкнешь к ней, и подавай только такую хорошую. Мне она во вред, и вкусная еда во вред, и вот так, без работы долгие дни коротать, баклуши бить да рукава длинные носить — от всего этого тоже один вред. Вы не подумайте, я понимаю, что вы ради меня изо всех сил стараетесь, а только ежели с моей стороны посмотреть, оно получается — вы словно отомстить мне хотите. Вот и деньги тоже — вы небось думаете, Вакадзо — упрямая башка и злыдень, но мне, ей-богу, не надо мне денег — дом я буду строить на те гроши, что вот этими руками заработаю. И тем восполню все, что я своим покойным родителям недодал.