Читаем без скачивания Явление народу - Вячеслав Морочко

А Сережа все еще нянчился со своим «детским садом», так она называла КБ, хотя регулярно через субботу звонила ему в институт, назначая свидание. Звала без невестки. К приходу его что-нибудь непременно пекла, открывала варенье, а провожая, передавал хороших конфет и ломоть пирога… «для разлучницы».

Однажды одновременно с Владимиром заявился Иван за десяткой до пенсии. А, получив что хотел, преисполненный «братского чувства» не спешил уходить. Сережа ушастый, лобастый (копия папочки) прислонился к стене и скрестил на груди тонкокостые руки.

– Эх, Серега, Серега! – упрекал Ковалев. – Не жаль тебе матери! Погляди, ить совсем извелась! Растила паршивца, растил – вон какой вымахал, у самого уж дите, а все места себе не найдешь!

– Вам что за дело? – невежливо осведомился племянник.

– Да вроде бы не чужой я тебе, чтоб так отвечать. Работать, Сереженька, надо. Вот что.

– А вам пора бросить пить, – посоветовал Яковлев.

– Не стыдно тебе старика попрекать? – обиделся дядя. – Время-то нынче твое. Вот ты инженер. Чем болтаться без дела, взял бы, да что-нибудь предложил?

– Предложу! Чтобы пьяниц на пушечный выстрел к работе не подпускали!

– Ишь ты шустрый нашелся? – возмутился Иван. – Да пьющий мужик, если знать охота, дает половину «национальной продукции»!

– Не продукция это… – возразил молодой, – «национальное бедствие»! Еще полбеды, когда пьяница и дебил, от него народившийся, делают что-то руками. Но если они попадают в КБ, в институты и главки, добиваются степеней и командных высот – это уже катастрофа?

– Предлагаешь сухой закон? – любопытствовал дядя.

– Лепрозории, как прокаженным? – требовал Яковлев. И без прав на потомство!

– Каторга значит? – сделал вывод Иван.

– И глупо на них рассчитывать! – развивал мысль Сережа. – «Сизифов труд» – это все, что им можно доверить!

– Ну если он такой умный, этот Сизифов, – возражал Ковалев – пусть ответит, где наберет столько трезвенников, чтобы работали?

– Все решит технология! – объявил молодой.

– Ты сперва ее заимей, технологию-то! – посоветовал дядя.

– Заимеем! Как только инженера перестанут путать с коллежским асессором! Начальник, разучившийся независимо мыслить, пусть точит карандаши подчиненным!

– «Независимо мыслить»?! – ухватился за слово Иван. – Слыхал Марина? Да он у тебя – демагог!

– А я полагаю, – сказал племянник – что высшая безответственность – некомпетентность!

– Плевал я на то, что ты там полагаешь! – признался Иван.

– Конечно, вроде, как есть – поспокойнее, – рассуждал вслух Сережа, – однако пружина сжимается. Скоро нечем будем дышать!

– Марине Васильевне сделалось тошно.

– Довольно! – вмешалась она. – Ты, Ваня, иди, ради бога! Мы сами тут разберемся.

– То, что ты изверг, известно давно, – говорила она, когда Ковалев удалился. – Но не пойму я, и откуда в тебе это барство? Труд утомителен, но неизбежен. Каждый обязан работать как бы ни было тяжко! Кто-нибудь откровенно тебе сознавался, что труд – это радость?

– Конечно! И первым – отец?

– Та встречаешься с Яковлевым!? – мать встала, заходила по комнате, захрустела суставом пальцев. – Я наверно должна была это предвидеть. И он тебе говорил, что доволен работой? Хотя спьяну чего не болтают? А ты еще собирался упрятать их всех в лепрозории…

– Ты что-то путаешь, мама? Отец никогда не был пьяницей? Кстати, слова дурного он о тебе не позволит сказать?

– Знаешь, хватит того, что он исковеркал нам жизнь! Не хочу ничего о нем слышать! Садись. Накрываю на стол.

Глава девятая

Когда Пляноватый добрался, наконец до своего стола, у соседа только что закончилось совещание, и, открывая форточку, словно выпуская пар, Марк Макарович со вздохом признался: «Я полемивирую ф вами не потому, фто в принфипе не соглафен, а потому, фто мне не дофтает своих внаний, фтобы равобраться в муфтяющих фомнениях.»

Владимир Владимирович только достал записную книжку и взялся за вновь поступившую почту, когда раздался звонок. «Ну вот оно, наконец!» – весь собравшись, словно готовясь к прыжку, решил Пляноватый. Но оказалось, это заказчик выпрашивает еще один экземпляр проектной документации. Почту снова пришлось отложить.

В копировальном отделе Пляноватый договорился на всякий случай сразу о двух дополнительных экземплярах проекта: чего тут жалеть, коли деньги чужие. В конторе отдела вполголоса осведомился у знакомой сотрудницы: «Мария Ивановна, а почему вон та женщина, возле окна, как-то странно всем улыбается?»

– Вот те раз?! – удивилась Мария Ивановна тоже вполголоса. – а не вы ли, Владимир Владимирович, на прошлой неделе называли ее улыбку чарующей?

– Так что ж она с прошлой недели сидит…

– Очаровывает.

Он поднимался по лестнице тяжело и упорно, шепча себе: «Двигайся! Это еще не бессилие, а пока только лень!»

Видеть никого не хотелось, но на площадке поджидала Фаина – жена Льва Левинского. Он смотрел на нее пустыми глазами. Она на него, как обычно – молящими. И опять были просьбы о помощи: «Лев пропадает! Ты обещал, что-то сделать!»

Студентом еще Пляноватый не прочь был за ней приударить. Пухленькая, похожая на пушистую кошечку, девушка нравилась многим. Со Львом у них вышел какой-то «детский» роман. Левинский был «никаким» ухажером и «никаким» конкурентом записным волокитам. Но «лакомый кусочек – Фаина» буквально растаяла перед недотепою, точно всю жизнь берегла себя ради него. Они могли молча часами глядеть друг на друга, попеременно бледнея и заливаясь румянцем.

С годами Ленинская располнела, а томная мгкость во взгляде переродилась в тревогу за мужа, который весь состоял из пороков, свойственных оранжерейным талантам, и относился к типу существ, которых женщины, не замечая, обходят в очередях, как пустые места. Если бы можно было его подключить к ЭВМ, кормить, обмывать, приводить ему на ночь наложницу, то, защищенный от перипетий реальности, счастливый и благодарный, подобно удойной буренке, платил бы он за заботы жемчужинами гениальных идей… «Только гении нам – ни к чему».

У Левинских подрастали детишки, – нужно было думать о будущем. А к Левиной службе больше всего подходило слово «несчастье». Начальник отдела Генрих Стрельцов, как Лев и Фаина, был однокашником Пляноватого – с неба звезд не хватал, но в практической сфере мог считаться «профессором». Однако союза гения, каким несомненно являлся Левинский и практика жизни – Стрельцова не вышло: сложившаяся система одного развратила, а из другого сделал жертву. Генрих держал Льва на черной работе. Да, собственно, и отдел его был черновым. Здесь привязывали к конкретным условиям давно разработанные, вылизанные, чаще всего рутинные типовые проекты. Но обнаружилось, именно к этой работе Левинский был годен меньше всего. Выполняя «простую привязку», он всякий раз по рассеянности что-нибудь упускал, получая заслуженные наказания, отрезая себе возможность уйти от Стрельцова, чтобы заняться где-нибудь более творческим делом. Вот где отлилась несчастному накопившаяся у начальника в годы учебы ненависть к «яйцеголовым», теснившим таких, как он, – «на задворки». Фаина в те годы смотрела сквозь Генриха как сквозь стекло, тогда как Стрельцов в ее близости, можно сказать, подмокал. Он был явно недооценен, – это тоже теперь отливалось Левинскому. Чтобы роскошествовать, имея карманного гения в услужении, Генрих вцепился в Леву бульдожьей хваткой и держал при себе за щута, выставляя его ошибки, когда и где только можно, называя «балабудой» все что ни делал Левинский, бросая ему: «Ну чего ты бухтишь – никак не проснешься?», порою сюсюкая: «Уй какой умный! Все цё-та писит и писит, писит и писит!», к ровеснику и сокурснику обращался при всех «молодой человек», за глаза называя «слюнявым». Впрочем, так он, как правило, звал всех, кого ненавидел. С теми же, кто вставал на защиту Левинского расставался без колебаний. Леву удерживал выговорами, без снятия коих ему не уйти. И Фаина много раз умоляла Владимира «вырвать Льва у Стрельцова». Когда Пляноватый по этому поводу заговаривал с Генрихом, тот, ухмыляясь, облизывал губы, как будто от мстительного и злорадного чувства слюна была слаще, и подозрительно спрашивал: «Ты их чего защищаешь? Ты им родственник что ли?»

Стрельцов был готов от многого отказаться, закрыть глаза на развал отдела, на «втыки» от руководства, но чтобы лишить себя удовольствия чувствовать превосходство над «слизняком-эрудитом», над «фонтаном идей, который собственноручно заткнул», – об этом и речи быть не могло. «Нельзя забывать о национальной политике!» – говаривал он. Девизом его была фраза из гимна: «Кто был ничем, тот станет всем!». Фаина, размазывая слезы и тушь, рассказывала, как «Лева страдает». Владимир Владимирович, слушая ее, думал: «Ну и муженька же ты подцепила! Сама виновата: разве можно вить с таким гнездышко? Семейная жизнь – не для слабохарактерных».