Задрожав, Гомер вспомнил звуки троянских женщин на руинах.
Потом вернулись звуки мужских шагов по грубому песку. "Идет кормчий и какие-то люди. Наверное, тебе лучше уйти. Будет не так больно, правда?"
Ее рыдания не ослабли, но сменили тональность с гнева на печаль.
"Послушай, иди домой, любимая", сказал муж. "Хорошенько трудись. Будь доброй матерью и женой. Я вернусь сразу, как только смогу. Хорошо?"
Она что-то пробормотала, Гомер не разобрал.
"Дай-ка, я попрощаюсь с моим мальчиком", сказал мужчина.
Ребенок завыл, словно испугавшись отца.
Но мужчина засмеялся и сказал: "Все будут говорить -- он лучше, чем его отец и им гордится его мать! Будь сильным, сын."
Все трое заплакали, потом мужчина хрипло сказал: "Уходи, любимая! Уходи!"
В наступившей тишине Гомер не осмеливался шевельнуться. Легкие женские шаги заторопились в сторону города. От чужого горя ему стало жарко. Если б только у него была такая сладкогласая жена! Он никогда бы не покинул ее! Но ради чести... что ж, ради чести... он с дрожью выдохнул.
В любом случае, у меня никогда не будет жены, подумал он. Кому я нужен?
Потом раздались голоса его семейства и другие, включая человека, говорившего с сильным галикарнасским акцентом, и еще звуки человека, дышавшего тяжело, то ли больного, то ли очень толстого, потом еще несколько голосов, наверное, матросов и других пассажиров. Галикарнасец то тут, то там отдавал разнообразные приказы.
"А вот и наш сын, капитан", сказала мать Гомера, слегка задыхаясь, словно вся группа шля слишком быстро для нее. "Он не причинит никаких хлопот, только он не видит дальше собственного носа. Но мы сами позаботимся, чтобы он не свалился за борт."
Гомер встал и повернулся лицом на голоса, смутно осознавая массу, движущуюся по берегу в его сторону. Потом хватка матери (которую он хорошо знал) вдернула его в эту толпу и повлекла вниз по веревочной лестнице, причем все вокруг давали советы и предупреждения, галдя как чайки над куском отбросов. Как только небольшая лодка загрузилась народом, они поплыли на веслах в сторону судна, стоящего в отдалении.
Гомер, притиснутый спиной отца к тяжело дышащему человеку, чувствовал, как к нему прижимаются чужие голени и лодыжки. Он слышал счастливый смех своих младших сестер и братьев на другом конце лодки, но не вполне различал, что они говорят. Когда они удалились от берега, ветер усилился и стал прохладнее, и начал доносить материнские увещевания младшим до всех в лодке. Два гребца ворчали и ухали, четыре весла окунались в воду и подымались, окунались и подымались, в то время как корабельщик стоял (даже Гомер его видел), наверное, пользуясь длинным шестом.
"Что ты видишь?", в конце концов спросил Гомер отца.
"Судно, на котором мы отплываем", ответил отец. "С черным корпусом и большими белыми парусами. Старый капитан не пойдет в это плавание."
Гомеру хотелось спросить, не сидит ли с ними в лодке печальный мужчина, но не осмелился. Тяжелое дыхание рядом его тревожило. Не заразна ли эта болезнь?, подумал он.
"Ты не можешь видеть, мальчик?", прошептал тяжело дышащий.
"Нет", ответил Гомер, глядя прямо вперед.
"Но ум у тебя есть, не так ли?", спросил мужчина.
Гомер смущенно поежился.
"Ты нервничаешь на море?", прошептал тяжело дышащий. Похоже, это был его нормальный голос.
"Не в этот сезон", ответил Гомер, поднимая лицо. "Гесиод говорит, что сейчас самое время для плаванья, через пятьдесят дней после солнцестояния."
"Гесиод!" Голос тяжело дышащего поднялся почти выше уровня шепота. Потом он закашлялся. "Парень, да ты школяр."
Гомер ткнул пальцем в ребра отца. Нет сомнения, отец опять грезит, но Гомеру не хотелось говорить с этим человеком в одиночку.
"Извините, что вы сказали?", спросил отец Гомера, перегнувшись через колени мальчика.
"Не школяр ли ваш паренек?", выдохнул трудно дышащий. "Он знает Гесиода."
"Нет. Но он слушал всех певцов в Смирне и голова его полна странных материй. Таким, как он, не много чего еще остается, не так ли? Он бесполезен. Мы не знаем, что с ним делать сейчас, когда он почти мужчина. Он не годится ни для какой работы."
"Я знаю все поэмы Мимнерма из Смирны", наудачу сказал Гомер. "Поначалу они мне не нравились, но я все равно их запомнил."
"О, ты уже достаточно вырос, чтобы стать романтиком, а, парень?"
Гомер почувствовал, что краснеет.
"Я был певцом." Шепот был совсем тихим.
Заинтересовавшись, Гомер повернулся лицом к тяжело дышащему.
"Несколько лет назад я пел в Смирне."
"Наверное, я вас слышал."
"Наверное... Меня звали Келевтетис. Обычно, я пел о Тесее или Ахиллесе."
"Я помню! Об Ахиллесе в Смирне!" Гомер припомнил медовый голос и проворную лиру. Ну, конечно, ведь песни о троянской войне всегда были его любимыми.
"Хороший парень", почти усмехнулся Келевтетис.
"Вы больше не поете?", спросил Гомер.
Отец толкнул его.
"Если б ты мог меня видеть, то понял бы, почему", сказал мужчина шипящим шепотом. "Меня убивает собственное тело. Большая опухоль на шее. Еду домой в Кносс умирать."
Потрясенный и смущенный, Гомер съежился на лодочной скамейке.
"Я ходил с мальчиком, но в прошлом году он умер от лихорадки в Смирне", печально прошептал Келевтетис.
Вопрос сформировался в голове Гомера. Потом другой. Потом в голове начался целый дождь вопросов, словно сам Зевс послал грозовой ливень мыслей. Но, с родителями так близко, Гомер оставил их при себе. Кроме того, им сейчас взбираться на борт судна с черным корпусом, он уже слышал, как паруса хлопают на ветру и как капитан зовет тамошних матросов.
x x x
Нахлобучив широкополые шляпы от жаркого солнца, Келевтетис и Гомер сидели на ящиках на палубе. Родители были где-то на другой стороне судна, явно обрадованные, что Гомер нашел кого-то, кто с ним занимается. Ящики под ними иногда шевелились от килевой или боковой качки, потом двигались обратно. Гомер цепко продолжал говорить с Келевтетисом о пении, задаваясь вопросом, как это певцам удается запомнить так много слов.
Больной рассказывал Гомеру о значении композиции закругленными оборотами, одним из средств запоминания. "И я каждый раз называю кого-то одним и тем же именем. Например, если у тебя 'радостный сердцем Гомер', он остается 'радостный сердцем', даже если только что потерял своего лучшего друга или даже если его убивают". От усилий разговора Келевтетис задыхался.
"Каждый раз?", с сомнением переспросил Гомер. Ему не нравились некоторые из эпитетов, выбранных Келевтетисом, и у него имелся свой собственный тайный запас. Особенно для троянцев, которыми, как казалось Гомеру, всегда пренебрегали традиционные певцы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
