Читаем без скачивания Посмотреть в послезавтра - Надежда Молчадская

– Накрываете от мух?

– От людского взгляда, помирает, нечаво всем пялиться, как увядат она.

– Так трава у Вас тоже одушевленная?

– Все, что растет, – все живое!

– Интересно Вы трактуете.

– Трактуеть машина у Степаныча в колгоспе, больше помнёть, чем соберёть.

– Так легче же народу стало с техникой жить?

– Не знаю, не работала с машинами. Тольки знаю одно: вонь от них. Раньше люди все руками делали, душу вкладывали. А кака у машины душа? Не едал ты настоящего хлеба…

– А мне и этот нравится.

– Конешно, нравится, потому как другого не кушал. Ладно, Володя, обедать пора.

Мы вернулись на кухню, она достала чугунок из печи и поставила на стол. В алюминиевые тарелки посыпалась перловая каша.

– Мне много не кладите. Терпеть не могу перловку с детства, – проворчал про себя. Она молча добавила топленого масла и принялась есть. Попробовал пару ложек. Каша мне, на удивление, понравилась, через пару минут тарелка опустела. Попросил добавки.

– То-то же, у нас крупа вкуснее, чем ваша.

Я кивнул, дал ей молчаливое согласие. Съел еще несколько пирожков, запил молоком, и мой желудок насытился. Надо было привезти с собой пару банок тушенки, Авдотья, по всей видимости, мяса не ест. С другой стороны, пара разгрузочных дней для организма не помешает.

– Спасибо, было очень вкусно. Авдотья Лукинична, что у Вас в банках хранится?

– Порошки от хвороб всяких.

– Как Вы можете различить их, ведь некоторые из них почти одинаковые по цвету?

– Смешливый ты, Володя, неужто не понимаш? Кот Васька помогает различать.

Эта глупая шутка меня рассмешила. Авдотья не смеялась.

– Я ж табе давеча сказывала, слаба умом с детства, вот и лечу сама сабе. Дохторов у нас нету.

– Не замечал я за Вами этой болезни.

– Видела, Володя, твои глаза, когда я табе про яблоньку рассказывала. Табе со стороны не видно, а мои глаза не обманешь. Ты иди, прогуляйся, а я пока посуду соберу.

На часах было ровно три. Вышел во двор, и меня потянуло к яблоне. «Ну привет, как ты здесь?». Ветки слегка шевельнулись. Ветра не было. Вот это да! Наверняка показалось. Авдотья внушила мне про все живое, вот и стало мерещиться. Подошел к ней и обнял за ствол. Голова закружилась, я отпрянул в сторону и застыл на месте; на мгновение мне показалось, что не могу двигаться, ощутил смесь страха и безволия. Звон из будки привел мое тело и мысли в движение. «Надо возвращаться, пока не начались новые приключения».

Вошел в дом и пожаловался Авдотье на недомогание.

– Ничаво, ничаво, поправишься. Свежий воздух душу омывает, поэтому голова кружится. Ты присядь.

Авдотья подошла к окну, открыла форточку. Налила в ковш воду, подошла к полке, взяла три банки, поставила на стол, по щепотке бросила из каждой банки в ковш, подошла ко мне.

– Посмотри в водицу, – командным голосом произнесла. Я посмотрел на красного цвета воду, она намочила полотенце и положила мне на голову. Придерживая компресс рукой, Авдотья зашептала на тарабарском языке, с шепота перешла на шипение, отложила в сторону полотенце, потом как будто что-то сгребала с головы в кулак, подносила руку к форточке и что-то якобы выбрасывала. Так произвела три раза манипуляцию с форточкой, потом хлопнула меня по плечам, я от неожиданности вздрогнул и почувствовал прилив сил.

– Ты иди сейчас, приляг. Я табе разбужу, когда нужно.

Она проводила меня до кровати, я плюхнулся в одежде и сразу отключился. Снилась мне шепчущая трава, яблоня, манящая к себе ветками и все время приговаривающая: «Ты обними меня, не бойся, Володенька, не бросай меня одинокую, сироту несчастную».

– Володя! Володя!

Я открыл глаза. Авдотья стояла и махала руками.

– Не добудишься табе. Ужинать пора!

– Вы извините меня, в одежде заснул.

– Ничаво, милок, твое тело – твоя одежа, своим не запачкашь.

Авдотья вышла, а я, понежившись еще пару минут, поднялся и пошел умываться. Уже начинало смеркаться, часы показывали начало седьмого. Приободрившись водой из умывальника, сел за стол в ожидании ужина. Авдотья зажгла лампадку, и комната осветилась.

– Будем чай пить с сухариками и земляничным вареньем. Я на ночь ничаво тяжелого не кушаю. Если ты хошь, кашку подогрею табе.

– Спасибо, я как Вы.

Отпил глоток чая, горячая жидкость попала в желудок, затем хлынула в голову.

– Чай у вас отменный.

– Ты кушай, кушай, не перехвали. Завтра на работу табе, сил набирайся, с Федькой езда – это дополнительный надвесок к работе, да еще домой вертаться.

РАССКАЗ АВДОТЬИ

– Авдотья Лукинична, Вы когда-нибудь выезжали с подворья?

– Конешно, а ты как думал? Ездили на пару с Ленькой, пока звезда не упала.

– Какая звезда?

– Кобылка была у Леньки: черного окрасу, на лбу белое пятно, на звезду схожая. Так он ее и прозвал. Хвороба схватила кобылку. Ленька, дурак, решил побаловать лошадку, угостил ее мармеладками из сельмага. Как тольки слизнула с ладони угощение, так через ночь и сгинула божья тварь. Лишил, балда, нас транспорту. Так хорошо было, мы на ней до колгоспа ездили, скуплялися в сельмаге, там и тракторы видала, и всякой безобразии вдоволь насмотрелася. Слава табе, Господи, – она три раза перекрестилась. – Отвел меня Господь от этого антихриста-колгоспа.

– А в большом городе были?

Мне хотелось спросить о столице, но я понимал, что на Звезде с Ленькой они не добрались бы и вряд ли она знает о существовании другого мира.

– Чаво я там позабыла? Ты ведь приехал, ничаво в табе особенного нету. Два вуха, нос, рот, все как у мене. Иль ты скажешь, люди у вас не хворают, не помирают? Един конец, што у вас, што у нас.

– О войне знаете с немцами?

– Да хотя с бусурманами. Слыхать слыхала, да ничаво ни видала. Если табе про войну надобно знать, ты заедь к Степанычу в колгосп, поспрашай яво. Наше дело сторона, мы здеся с Ленькой доживаем свой век как прокаженные. И табе нечаво лишнего в голове хранить.

– Вам виднее, наверное, – не стал ее переубеждать.

– Виднее тольки Богу, с высоты завсегда лучше все видать, если далече хошь поглядеть.

– А как же общение?

– С кем это?

– С людьми.

– С Богом у меня обчение, еще много вопросов осталось к нему. Што ни день – то новый вопрос.

– Ну и как, отвечает Вам?

– А как же. Если бы Господа не слыхала, молитвы бы не читала.

– Авдотья Лукинична, Бога Вы любите, а мужчину любили когда нибудь?

– Чому быть, Володя, таво не миновать. Дал Господь мне и тако испытание.

– Расскажите, мне интересно Вас слушать.

– Длинна история.

– Так времени у нас предостаточно.

И на самом деле, мне захотелось узнать, как сложилась ее судьба в этой дыре.

– Ну ладно, коль табе интересно, слушай. Начну сдалека, – Авдотья вытерла уголки рта фартуком и улыбнулась:

– Давненько эта любовь со мной приключилася, если подсчитать, годков двадцать с лишним тому назад. Ну начну с сабе. Родилася я в хорошей семье, верующей. Отец мой – Лука Васильевич, мать – Анна Павловна. Опосля революции, штоб ее хвороба взяла, выслали моих родителей с Урала, савсем еще молодые были, приехали сюды они с мамкиными родителями и матеревой сестрой. Тятькины родители померли, не знаю от чаво, да и Аграфена, тетка моя, ничаво не рассказывала об них. Мой прадед по маме – Раздарских Павел Петрович – был зажиточным крестьянином. Кулаками таких работящих мужиков называли. Держал лошадей – до ста голов было. Може, и меньше, брехать не буду, это все тетка мне поведала, Гаша – мамкина старшая сестра. Так вот… Стали они поманеньку здеся обживаться. Много народу высланного в эту сторонку занесло. Раньше мужик был рукастый, выстроили здеся деревню. Жизнь вроде бы налаживалася. Изба у нас хорошая была. Жили вчетвером: мамка, тятька – отец, значит, по-сягодняшнему, я и Гаша. Бабка с дедом почти сразу сгинули, опосля мояво рождения. Пошли в лес зимой, може, заплутали, а може, медведь задрал… Тольки весной нашли, признали по кожушкам. – Авдотья перекрестилась. – Пришлось Аграфену к сабе забрать, падучей болезнью страдала, бедная, замуж нихто не хотел брать такую. Жили вроде хорошо. Родители в колгоспе работали, а мы с Гашей дома их дожидалися. Ну вот, пронеслася по деревне весть: мол, страшная хвороба в нашу деревню собралася. В сельсовете собрание состоялося, председатель всем наказал, мол, так и так, завтра дохторы приедуть, уколы будуть ставить от заразы, и штобы все до единого пришли завтра утром в сельсовет. Государственной важности дело, а хто заартачится, увязуть куда надо. Гаша рано утром мене разбудила, одела тепло, в платок хлеб и бутыль с водой завернула, и мы в лес побегли, считай три версты отсюдова. Лет пять всяво мне было, а все до сих пор помню. Три дня мы с ней в лесу промыкались, спали на хворосте, засыпанном травой. Мне с нею было не страшно. Молитву на ночь прочтет и говорит: «Вот, Дотька, таперича наши ангелы-хранители нас оберегают. Ничаво нас не возьмет». Вертаясь в деревню, все мне наказывала: «Спрашивать будут, мол, где пропадали? – говори – заплутали и гавкай как собачонка, а то прознают, што убегли, шило будут загонять под кожу». Всю дорогу дрожала – подействовал теткин рассказ. Вернулися мы под вечер. Вошли в избу, а тама мои родители лежать на кровати бледные, пот течет с них градом. Мамка кричать стала: «Уходите, заразные мы. Погубили они нас». Гаша стукнула мене по спине и велела ждать во дворе. Расплакалася, што такое с мамкою и тятькою приключилося. Аграфена почти сразу за мной вышла: «Пойдем, милая, обратно в лесочек. Будем травушку-муравушку собирать». Так, може, мы недельки две еще в лесу пробыли. Вернулися, а деревни и след простыл, одна гарь стояла в округе, все избы сожгли, вместе с людьми.