— Да. В бухте в полумиле за вон теми утесами, она зовется Тюленьей бухтой. Мой отец — рыбак.
— Как тебя зовут?
— Мордред. А тебя?
Мальчик снова бросил на Мордреда несколько удивленный взгляд, словно считал, что его спаситель должен знать его имя.
— Гавейн.
Очевидно, сыну рыбака это имя ничего не сказало. Он коснулся корзинки, которую Гавейн поставил на траву между ними. Из корзинки доносилось любопытное шипенье.
— Что там? Для яиц уже слишком поздно.
— Пара соколят. Разве ты не видел их мать? Я боялся, что она налетит на меня и столкнет с уступа, но она удовольствовалась только криками. Вообще-то двух других я ей оставил, — ухмыльнулся он. — Правда, я, разумеется, забрал лучших.
— Соколят? — переспросил пораженный Мордред. — Но это же запрещено! Они только для людей из дворца. Тебя и впрямь ждут большие неприятности, если кто-нибудь их увидит. И как, во имя богини, ты подобрался к гнезду? Я знаю, где оно — под выступом, где растут желтые цветы, но это же на пятнадцать футов ниже того уступа, где я тебя подобрал.
— Это было легко, хотя потребовалось немало сноровки. Смотри.
Гавейн приоткрыл крышку корзинки. Внутри Мордред увидел двух молодых птиц, уже совершенно оперившихся, но, по всей видимости, еще не вошедших в полную силу. Они шипели и подпрыгивали в своей темнице, барахтались, запутавшись когтями в мотке ниток.
— Меня сокольничий научил. — Гавейн снова закрыл крышку. — Опускаешь в гнездо клубок шерсти, и птенцы на него набрасываются. Чаще всего они запутываются в нитках, и тогда их можно вытащить из гнезда. Так ты к тому же получаешь самых лучших, самых смелых. Но нужно смотреть, чтобы не прилетела мать.
— Так ты их добыл с того уступа, где упал? Уже после того, как повредил колено?
— Ну, я явно застрял на уступе, и делать мне там было особо нечего, и к тому же ведь именно за ними я и полез, — просто объяснил Гавейн.
Это было что-то, что Мордред мог понять, и из уважения к новому знакомому импульсивно сказал:
— Но знаешь, тебе ведь и впрямь могут грозить неприятности. Слушай, отдай мне корзинку. Если нам удастся выпутать их из шерсти, я отнесу их назад и погляжу, не смогу ли вернуть их в гнездо.
Гавейн со смехом покачал головой.
— Не сможешь. Не тревожься. Все в порядке. Я так и понял, что ты не знаешь, кто я. Я, видишь ли, из дворца. Я сын королевы, старший ее сын.
— Так ты принц Гавейн? — Мордред вновь окинул взглядом одежду мальчика, серебро у него на поясе, вспомнил о его самоуверенной повадке. От одного слова “принц” его собственная уверенность в себе внезапно растворилась, а с ней исчезли и естественное мальчишеское равенство, и даже превосходство, которое дало ему умение лазать по скалам. Перед ним был не просто глупый мальчишка, которого он спас от опасности. Перед ним был принц, более того — наследник трона, который однажды станет королем Оркнейских островов, если когда-нибудь Моргауза сочтет нужным — или будет вынуждена — отказаться от власти. А сам он — крестьянин. Впервые в жизни Мордред внезапно почувствовал, что ему есть дело до того, какое впечатление он производит. Единственным его одеянием была короткая туника из грубой ткани, сотканной Сулой из клочков шерсти, оставленных проходившими через заросли куманики и утесника овцами. Поясом ему служил кусок веревки, сплетенной из стеблей вереска и конопли. Голые ноги были испачканы торфяной пылью и грязны от лазанья по скалам.
— Ну… Разве при тебе не должны быть слуги? — помявшись, спросил он. — Я думал… принцы никогда не выходят одни.
— Не выходят. Я ото всех улизнул.
— А королева не рассердится? — с сомнением спросил Мордред.
Наконец он пробил брешь в этой самоуверенности.
— Вероятно.
Небрежно брошенное слово прозвучало беспечно, но, пожалуй, слишком громко, и Мордреду почудилось в нем дурное предчувствие. Но и это он тоже мог понять и даже посочувствовать. Среди островитян ни для кого не было секретом, что их королева — ведьма и потому ее следует бояться. Они гордились этим, как гордились бы, пусть не без доли смирения, жестоким, но умелым королем-воином. Каждый на островах, даже ее собственные сыновья, мог не стыдиться своего страха перед Моргаузой.
— Но, может, на сей раз она и не прикажет меня высечь, — с надеждой сказал юный король Оркнейских островов. — Особенно если узнает, что я повредил ногу. И я действительно добыл соколят. — Он помялся. — Слушай, я правда не уверен, что смогу добраться домой без чужой помощи. А тебя накажут за то, что ты оставил работу? Насколько я вижу, твой отец ничего не потерял. Может, если ты мог бы пойти и рассказать во дворце, где ты…
— Это не важно.
К Мордреду вновь вернулась уверенность в себе. Выходит, есть и другие различия между ним и этим богатым наследником всех островов. Принц боится своей матери, ему вскоре придется давать ответ в том, где он был, и улещивать ее крадеными соколами, чтобы вернуть ее милости. А он, Мордред…
— Я сам себе хозяин, — беспечно и просто объявил он. — Я помогу тебе вернуться. Подожди, дай я только схожу за волокушей, тогда я оттащу тебя на ней во дворец. Думаю, веревка выдержит.
— Ну, если ты так в этом уверен… — Гавейн принял протянутую руку и дал поднять себя на ноги. — А ты сильный. Сколько тебе лет, Мордред?
— Десять. Ну, почти одиннадцать.
Если Гавейн испытал какое-либо удовлетворение от этого ответа, он постарался его скрыть. Когда они стояли вот так друг перед другом, Мордред был выше нового знакомого на целых два пальца.
— А, так ты на год старше меня. Тебе, вероятно, не придется тащить меня далеко, — добавил Гавейн. — Меня уже, наверное, давно хватились и послали кого-нибудь на поиски. А вот и они.
И это была правда. С гребня соседнего взгорка, где вереск поднимался навстречу самому небу, послышался оклик. Потом, поспешая, по склону стали спускаться трое. Двое из них, судя по платью и по оружию — при них были щиты и копья, — были королевскими стражниками, третий вел в поводу лошадь.
— Так тому и быть, — отозвался Мордред. — Выходит, волокуша тебе не понадобится. — Он подобрал веревку. — Тогда мне пора возвращаться к работе.
— Еще раз спасибо. — Гавейн помялся. Теперь он, похоже, чувствовал себя неловко. — Подожди, Мордред. Не уходи. Я сказал, что ты ничего на этом не потеряешь, так будет по справедливости. Денег у меня при себе нет, но тебе что-нибудь пришлют… Ты сказал, что живешь там, за утесом? Как зовут твоего отца?
— Бруд-рыбак.
— Мордред, сын Бруда, — кивнул Гавейн. — Я уверен, мать что-нибудь тебе пришлет. Если она пошлет тебе денег или какой другой дар, ты ведь его примешь, правда?
Из уст принца и обращенный к сыну рыбака это был странный вопрос, но ни одному из мальчиков так не показалось.
