– Я бы так не поступил, – говорит Верн. – Охотиться и собирать бананы для пропитания – это, мягко сказать, не мое.
– А как же семья?
– У меня есть семья, – Верн улыбается. – И, чтобы прокормить их, мне не нужно точить копья и запоминать тайные тропы.
– Знаешь, почему доктор Милт выбрал тебя?
– Потому что я хороший инженер, – уверенно говорит Верн.
Ты смотришь на него, и он все больше и больше напоминает тебе жену. Не внешне, нет. Какой-то внутренней самоуверенностью. Ты приходишь домой и рассказываешь Хельде о новом помощнике. Она пожимает плечами, кормит грудью вашу дочь и жалуется на растрескавшиеся соски.
– Вас что-то беспокоит, мистер Арвал? – спрашивает доктор Милт на второй месяц работы с Верном.
– Даже не знаю, – говоришь ты.
– Всего одно слово, – говорит тебе доктор.
Ты говоришь, что тебе нужно подумать, и едешь в космопорт. Рейсов на Афин нет, но ты все равно бы не улетел. Тебя ждут только здесь. Ты нужен только здесь. Ты живешь только здесь.
– Эй, беглец! – зовет тебя капитан «И-318». – Хочешь вернуться на родину?
– Нет, – говоришь ты, но признаешься, что рад встрече. – Здесь недалеко есть хороший бар, могу я угостить вас в знак признательности?
– Почему? – спрашивает капитан. Ты пожимаешь плечами и признаешься, что он сейчас единственный человек на этой планете, с кем ты хочешь общаться.
– Ну, раз так…
* * *
И снова Мэдж.
– Ты всего лишь инструмент, которым пользуется доктор Милт, – вспоминаешь ты слова капитана «И-318». – Он носит тебя на руках до тех пор, пока ты ему нужен, а затем выбросит на свалку, как затупившийся скальпель.
– Хочешь кофе? – спрашивает тебя Мэдж, а вокруг рабочие снуют и снуют, расширяя вверенный тебе отдел. – Или горячий шоколад…. – она пожимает плечами. – Кажется, там еще осталось немного.
Вы сидите за столом и ждете, когда согреется чайник. Где-то далеко гремит голос Бартона, понося на чем свет стоит рабочих за их медлительность.
– Прямо как в рассказе «О неутомимой лягушке», – говорит Мэдж.
– Любишь читать? – спрашиваешь ты.
– Не я, – улыбается она и рассказывает о парне, с которым встречалась до того, как встретила своего мужа. – Мы учились с ним вместе на Гимере, – говорит Мэдж. – Ему удалось сделать несколько технологических открытий… – она мрачнеет. – Но он так и не сумел запатентовать их. Знаешь, как это было много лет назад, когда нефть определяла экономическую политику на многих планетах. Наука не стояла на месте, но правительство отказывалось что-то менять… Экономика сложнее физики, – вздыхает Мэдж и говорит, что ей пришлось избавиться от ребенка. – Не то чтобы я боялась трудностей, просто иногда заглядываешь в будущее и не видишь там ничего. Понимаешь? А Ленд, отец ребенка, он ничего не хотел менять. Боролся за свои открытия, пока они не потеряли ценность. Он был убежден, что правительство замораживает прогресс: в науке, литературе, медицине… Во всем! Новые двигатели не выпускаются, потому что тогда придется закрывать старые заводы; лекарства от смертельных болезней отвергают, чтобы люди покупали вакцины, продлевающие жизнь, но не излечивающие до конца, превращая в потенциальных рабов; даже книги – и те допускают к печати с учетом, чтобы продать старые экземпляры, выручив вложенные в них деньги, а новые идеи замораживают до тех пор, пока их не накопится достаточное количество для того, чтобы запустить в массовое производство, причем, как правило, после нищенской смерти авторов, которые могли бы стать миллионерами, опубликуй их при жизни. Ленд часто говорил, перефразируя какого-то писателя, что правительства большинства планет относятся к гениальности как к трипперу – социальной болезни, с которой нужно бороться всеми возможными способами.
– Поэтому ты и прилетела сюда? – спрашиваешь ты.
– Да, – говорит Мэдж. – На Крите все иначе. Думаю, если бы Ленд был жив, то он смог бы найти здесь свое призвание. А так… – она замолкает и смотрит на дно чашки, где остывает недопитый шоколад.
– Жалеешь, что оставила его? – спрашиваешь ты, вспоминая Прис.
– Нет, – говорит Мэдж. – Что прожито, то прожито. Теперь у меня новая семья и новая жизнь. И поверь, я люблю их так же, как любила бы Ленда и жизнь с ним, будь все немного иначе…
* * *
– Ты играешь с огнем, – говорит Верн на следующий день после того, как застал вас с Мэдж в одном из недостроенных кабинетов. – Ее муж работает на доктора Милта, и твоя работа…
– С моей работой все будет в порядке, – обрываешь ты его на полуслове.
– Я бы так не поступил, – говорит Верн.
Вы сидите в баре, и сейчас он уже не твой подчиненный. Он твой друг, который старше тебя на пару-тройку лет.
Была у меня одна женщина…
– Только одна?! – смеешься ты, но Верн продолжает рассказывать… – Так ты испугался? – спрашиваешь, когда история закончена.
– А ты бы не испугался?
– Наверное, нет.
– И отправился бы к той дикарке, о которой ты мне рассказывал, собирать бананы? – Верн закуривает недорогую сигарету. – Знаешь, Арвал, – говорит он, избегая встречаться с тобой взглядом, – в жизни есть много вещей, которые лучше никогда не делать. Минутная слабость всегда может обернуться огромным крахом. Один неосторожный шаг – и все, что ты с таким трудом добывал в своей жизни, ускользнет из твоих рук, и ты окажешься на всеми забытой планете с дикарями и бананами.
– Ну, тогда за бананы! – говоришь ты, поднимая стакан скотча.
– Ты как Бартон, – качает головой Верн. – Совсем не умеешь ценить то, что у тебя уже есть.
– Знаешь, что говорит о таких, как я и Бартон, доктор Милт?
– Все звезды рано или поздно гаснут, и нам приходится искать новые.
– Это он сам тебе так сказал?
– Да.
– Странно, – говоришь ты и вспоминаешь слова капитана «И-318». – А ты знаешь, от кого зависит твоя работа здесь? – спрашиваешь ты Верна.
– Знаю.
– Вот как?
– Доктор Милт рассказал мне все о тебе и о Бартоне. Он выбрал меня, Арвал, чтобы, когда один из вас сломается, я занял освободившееся место и продолжил работу.
– Ты не сможешь.
– Теперь смогу. Я много работаю и постоянно совершенствую свои знания, в то время как вы тратите свои таланты на выпивку и таких, как Мэдж.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
