Анна со временем начала брать у Жозефины уроки. Голос Анны, расшатанный тревогами и родами, претерпел изменения и немного ослаб, но умная и доброжелательная Жозефина взялась все исправить, и вскоре ученица запела. Ее голос зазвучал по-прежнему, и Владимир вновь испытал то, казалось, уже позабытое чувство, что пробуждалось в нем всякий раз, когда слушал пение Анны. А Жозефина убедила барона позволить ей представлять свою протеже и ученицу в салонах и содействовать ее приглашению в концерты. Но все это продолжалось так недолго!..
Беспечный и праздный Париж в одночасье превратился в поле битвы: безмятежность ушла с его улиц, была изгнана из домов и парков — вооруженный народ днем грабил и жег банки, а по ночам толпы людей при свете факелов носили по улицам трупы убитых. Слуги, жившие в доме Корфов, опасались выходить и поэтому ничего не знали о судьбе своих близких, полагаясь на достоверность рассказов от невесть как добиравшейся до дома молочницы. А она страшным шепотом рисовала ужасные картины разорения Парика: в Тюильри — резиденции королей — разбивали зеркала и люстры, рвали красные бархатные гардины с золотой бахромой, жгли книги.
Все эти смутные дни Владимир не выбирался из дома. Лишь когда первые волнения улеглись и победители принялись переустраивать Францию на республиканский манер, он оделся в цивильное, набросил на плечи взятый у слуги плащ и ушел, вернувшись только к вечеру. Он поступал так несколько дней, а потом опять сидел дома, будто чего-то ждал, и просил слугу Боннэ следить за мальчишкой — продавцом газет: Владимир не хотел пропустить ни строчки сообщений.
Жизнь вошла в привычную колею лишь через два месяца. И вот Анна, наконец, оставила детей дома под присмотром Варвары и слуг и вышла в свет вместе с Жозефиной, которая сопровождала только что приехавшего из Лондона Верди. Честно говоря, она уезжала из дома с тяжелым сердцем — Владимира уже несколько дней не было дома, и она не хотела пропустить момент его возвращения. Нею педелю он был излишне мрачен, надолго закрывался у себя в кабинете и что-то писал, а потом рвал и сжигал бумагу в камине. Порой он просиживал в кабинете допоздна, а наутро Анна замечала у него на лице следы усталости и незавершенных дум. И все же расспрашивать его или утешать не пыталась. Она знала, что в такие минуты Владимир становился порывистым и грубоватым, и даже всегда добродушной Варваре, доверенному лицу всех их дел, не удавалось пробиться к нему с заботою и сердечным словечком…
Экипаж медленно ехал по городу, который, казалось, замер настороже. Откуда-то все еще тянуло гарью, и Анна вспомнила фразу, брошенную сегодня кем-то из хроникеров, — в их газете подсчитали, что из нескольких тысяч экипажей, обычно фланировавших по бульварам и аллеям парков, осталось не более пятисот, а по вечерам наемные возчики и подавно отказывались везти пассажиров куда бы то ни было — страшно!
Анна знала, что большинство ее соотечественников уже вернулись домой. Выезжать из Франции по высочайшему настоянию отказывались только студенты и те, кто сознательно встал на путь эмиграции. Париж покидали все, кто не имел прямого отношения к революции и не питал надежды поживиться на этом, — город оставляли и аристократы, и буржуа-рантье. Интерес к сценическому искусству упал до нуля. «Восстания гибельны для театров!» — уходя из театра «Шуазель», горько бросил сегодня Дюма и, заметив сочувствующий взгляд Анны, добавил, обращаясь в ее сторону: «Поверьте, mademoiselle, вместе с дряхлым старцем Луи-Филиппом революция выбросила из купели и прекрасное дитя — Францию и Париж с его искусством и с его иллюзиями о красоте, которая могла бы спасти мир. Печально! Трижды печально!»
Экипаж, наконец, подъехал к дому — кучер помог Анне сойти и проводил ее до дверей. Анна трижды провернула кольцо с головою льва, на едва слышимый из-за массивной дубовой двери звук колокольчика вышел слуга. Анна увидела его седую и всегда вздыбленную шевелюру за окном. Боннэ сначала выглянул из-за гардины на улицу и, лишь убедившись, что это свои, зашаркал открывать. Анна поблагодарила его и поднялась к себе переодеться в домашнее. Мадам Боннэ семенила за ней от прихожей и сейчас услужливо бросилась перехватывать у нее поданное из-за ширмы платье. Потом Анна попросила сварить себе кофе — она вдруг ощутила усталость — и через холл прошла на детскую половину.
Катенька уже спала, а Ванечке Варвара еще нашептывала что-то волшебное, и Анна, покачав головой, жестом поманила няньку за собой. Варвара немного застеснялась и, несерьезно погрозив мальчику — дескать, ложись, ложись, спать пора! — вышла вслед за ней в холл.
— Ты чего это опять, Варвара, Ивана сказками на ночь потчуешь? Да не прячь глаза, я же знаю, что про чудовищ и кровопивцев рассказывала, — строго сказала Анна. — Незачем это, и так время пугливое, а ты еще добавляешь.
— Так я же не пугаю, — побожилась Варвара. — Я малого не бояться учу, а то вдруг что случится… А он у нас уже готов, смело вперед глядит.
— Пусть уж лучше ничего не случится, — испуганно перекрестилась Анна. — А тебе не стоит забывать, что мальчику не сказки нужны, а правильное воспитание.
— Мальчику, прежде всего, отец нужен, — надулась Варвара. — А он где?
Анна вздохнула — нянька опять задела за больное место. Владимир, уехавший из дома почти неделю тому назад, не подавал о себе вестей. Так долго и без предупреждения он еще никуда не уезжал, и Анне было над чем задуматься и чего опасаться. Время-то стояло темное, и угадать, какой стороной оно к кому повернется, стало невозможно.
— Ты бы не мутила воду, Варя, — устало попросила Анна, — мне и так не радостно.
— А ведь обещал нас Владимир Иванович домой возвернуть, при первом удобном случае, — махнула рукой Варвара. — Да, видать, случая не подвернулось, что ли?
Анна прижала ее к себе и погладила по седой голове — Варвара страшно тосковала по дому, по Двугорскому. Слишком давно они уже находились в Париже, а Варваре здешний быт никак не приглянулся — душа ее рвалась обратно. И если и терпела она иноземь, то только потому, что не могла бросить на произвол судьбы малых деточек да Аню с Владимиром.
— Ладно, пойду я, — Варвара высвободилась от Анны. Еще немного — и няня расплакалась бы по-простому, и Анна грустно улыбнулась, провожая ее взглядом.
Вернувшись к себе, она выпила кофе и, дождавшись, когда мадам Боннэ унесет поднос с чашкой, прилегла на постель.
Все, конечно, казалось странным — отсутствие Владимира затянулось. И тревожные мысли постепенно нахлынули на нее, хотя прежде Анна не была такой мнительной. Но с рождением детей и особо после того ужасного случая с Ванечкой она стала чувствовать что-то еще, кроме обычных печалей и радостей. Она уже не знала того блаженства ночей, когда, положив голову Владимиру на плечо, засыпала безмятежным сном, полагаясь во всем на защиту мужа. Теперь Анна, часто оставаясь одна, засыпала не сразу, а, погрузившись в сон, легко сбрасывала его по первому сигналу, приходившему к ней, очевидно, из ниоткуда.
