в Бостоне, но о Гарварде не может быть и речи. Будешь посещать вечерние занятия, как все простолюдины. И уж точно не станешь жить в моем доме. – Он ткнул себя пальцем в грудь для большей выразительности.
Ростом мой отец был почти сто восемьдесят шесть сантиметров, немногим ниже меня, и был сложен сплошь из округлой груды мяса. Годы потворства своим слабостям сделали его тело дряблым, а характер жестким. Ему на лоб упала седая прядь волос, но брови оставались темными и густыми.
Моя мать, напротив, была легкой и изящной, как по характеру, так и внешне.
– Вот, блин, жалость. – Я закатил глаза, раззадоривая его. Уши начали гореть, и меня это бесило. – Я слышал, что в Бостоне есть пара приличных квартир в аренду. Буду рад держаться от тебя подальше.
А что касается Гарварда, то я в любом случае сомневаюсь, что идиот вроде меня смог бы там продержаться. Я бы, наверное, даже нужные аудитории не смог найти, не говоря уже о том, чтобы понять лекции. Все к лучшему.
– А на какие деньги, скажи на милость, ты собрался их арендовать? – У отца на лбу выступила вена. Я практически видел, как она пульсирует под кожей. – Вынужден сообщить: точно не на мои.
Я молча уставился на него в нервном напряжении.
– Ты ни одного дела в жизни не завершил, Хантер.
Неправда. Я ежедневно завершал аналогии, банки пива и оргазмы. Но даже такой тупица, как я, знал, что не стоит говорить об этом вслух.
– Ты соберешь вещи и немедленно съедешь отсюда, – продолжил он, раздавая указания в безразличной, отработанной манере, которая подсказывала мне: он решил, как поступить со мной, прежде чем его частный самолет коснулся калифорнийской земли.
– Ладно, – усмехнулся я.
– На прощания с друзьями нет времени, – рявкнул он.
Я резко поднял голову. Популярность – дело одинокое, но мне в самом деле нравились мои здешние друзья.
– Мне потребуется всего час.
– Да хоть минуту, мне плевать. А потом, – продолжил он, а его голос рикошетом отлетал от стен, словно мультяшные пули, преследующие задницу злодея, – ты отсидишь шесть месяцев, чтобы доказать мне, что ты не просто ворох венерических заболеваний и дурных решений, коим я тебя считаю.
– Ты просишь меня лечь в реабилитационную клинику? – Я поперхнулся выпитым утром пивом.
– Нет. Я говорил с твоими дядей и тетей, и они не думают, что у тебя проблемы с алкоголем или наркотиками. У тебя проблемы с обязательствами и поисками смысла жизни. С тем, чтобы брать на себя ответственность.
Было любопытно послушать о моих проблемах от человека, который за последние полтора десятилетия видел меня по неделе дважды в год.
– И что же тогда? – неожиданно спросил я.
Была у меня одна игра, в которую я играл с самим собой, потому что был единственным постоянным спутником в собственной жизни. Я так часто менял места проживания и компании, что был вынужден найти что-то, что стало бы мне якорем. Игра состояла в том, чтобы каждый день выбирать песню, определявшую мое настроение. Сегодня это, несомненно, была «Gimme Shelter»[8] группы The Rolling Stones. Потому что, черт побери, мне бы сейчас не помешало укрытие.
– Ты будешь работать на меня, самостоятельно обеспечивать себя во время учебы в колледже и жить в квартире в Овальном Здании, где мои сотрудники смогут следить за твоим местонахождением и прогрессом.
Моей семье принадлежало Овальное Здание – небоскреб, который должен был выглядеть, как изысканный тюбик помады, но на самом деле напоминал необрезанный возбужденный член.
Отец наклонился, прижав ладони к потрескавшейся дубовой столешнице, пытаясь поймать мой взгляд.
– А еще ты будешь трезв как стеклышко и практиковать воздержание, как монах.
И помирать со скуки. Нет уж, спасибо.
– На шесть месяцев? Да ты, наверное, шутишь. – Я встал, взмахнув руками.
Ударился головой о потолок. Но мне было наплевать. Он мог с тем же успехом меня убить. Что за жизнь без кисок и крепкой выпивки? Просто череда событий, в которых никто не хотел принимать участие, вот что.
– Это не обсуждается. – Отец попытался выпрямить спину и встать в полный рост, но ничего не вышло.
С каждой секундой в этой комнате с низким потолком становилось все жарче и теснее. У меня на висках выступили капельки пота. Я заметил, что и па в своем костюме вспотел, как свинья.
– Не бывать этому. – Я скрестил руки на груди.
– Тогда можешь попрощаться со своим наследством. – Он с беззаботной улыбкой достал лист бумаги из нагрудного кармана и сунул мне в лицо.
– Я предвидел такую реакцию, и твоя мать – с учетом твоих интересов, разумеется – любезно позволила мне на законных основаниях исключить тебя из нашего завещания, раз уж ты не испытываешь особого желания участвовать в семейном бизнесе Фитцпатриков и уважать его ценности.
Я вырвал у него бумагу и развернул дрожащими руками. Ублюдок не морочил мне голову. На документе стояла печать юридической конторы, которая была у него на подхвате. В помятой бумаге, пускай пока не подписанной, отмечалось, что я не унаследую ни единого пенни из состояния Фитцпатриков, если это шестимесячное соглашение не будет исполнено к полному удовлетворению моего отца.
Я поднял взгляд, чувствуя, как в груди разливается нечто горячее и неприятное.
– Ты не можешь этого сделать, – процедил я.
– Что? Спасти тебя от себя самого? Именно это я и делаю, – заявил он, разведя руками. – Согласишься на мои условия – и получишь половину моего королевства, Хантер. А продолжишь и дальше подводить меня, свою мать и самого себя, тогда тебе нет места в нашей семье.
Никогда и не было. Именно по этой причине деньги так много для меня значили. Я не хотел лишиться еще и их.
– Ладно, – сердито бросил я. – Как скажешь. Посади меня в свой членообразный дом. Я не буду влезать в неприятности, пить и трахаться на протяжении шести месяцев.
– Конечно, не будешь, – сказал отец, отобрал у меня бумагу и, аккуратно сложив, убрал обратно в нагрудный карман. – Потому что с тобой будет жить человек, который должен следить, чтобы ты был на пути исправления. И отчитываться за тебя.
Я запрокинул голову и горько рассмеялся.
– Я не стану жить в одной квартире с Киллианом. Он небось ежедневно устраивает сатанинские ритуалы с щенячьей кровью и слезами младенцев.
Мой старший брат был воплощением скотства. Ему было присуще лицемерное поведение исключительно одаренного типа, вынудившее меня бросить попытки стать кем-то, кроме как семейным шутом. Мои потуги нагнать его по многочисленным достижениям в учебе и
