Читаем без скачивания Мистическая Скандинавия - Александр Волков

Давнишние недруги христианства – колдуны и ведьмы – в изображении Лагерлёф вырастают до эпических размеров. В романе «Сага о Йёсте Берлинге» (1891) выведены герои рассказов бабушки Сельмы – заводчик-колдун Синтрам, являющийся в облике нечистого с рогами, хвостом, лошадиными копытами и косматым телом, и Доврская ведьма, насылающая тучи сорок на благородную графиню Мэрту. Однако преступления злодеев лежат в области психологии, а не магии: они отравляют ложью сердца, нарушают радость мирного труда, жестоко играют людьми. Под таким углом зрения страшные народные предания выглядят назидательными притчами, и когда автор говорит о ведьме: «Я, которая пишу эти строки, видела ее собственными глазами», взрослый читатель ей верит. Что необычного в жадной, злопамятной старухе?

Самая известная книга Лагерлёф, адресованная детям, – эпопея о Нильсе – изначально создавалась не как сказка, а как дидактическое пособие по географии, краеведению и этнографии. Для обучения детей работе в шахте, на фабрике, в крестьянской усадьбе, для усвоения навыков рыболовства, охоты и сплава леса, для ознакомления с историческими достопримечательностями и с местами, где «могуче расцветает современная жизнь», волшебные существа не нужны – они лишь отвлекают внимание на себя.

Нильс и статуя короля. Иллюстрация Б. Диодорова (1979)

Великаны выступают в роли массивных каменных изваяний, усеявших побережье, или строителей, воздвигающих гигантские каменные спуски к морю, причем в Смоланде с ними конкурирует… апостол Петр, нагромоздивший множество скал, валунов, покрытых глиной гор, заполнивший расщелины реками, озерами и болотами. Изобилующие в народных сказках тролли подменяются говорящими и действующими животными.

Очередной перепев легенды о Гамельнском крысолове заканчивается путешествием Нильса и серых крыс «на много миль от замка Глиммингехус». Лагерлёф пощадила вредных крыс, и с прибытием в замок подкрепления Нильс может спокойно распустить завлеченных дудочкой грызунов на все четыре стороны. Морские тролли, плавающие вокруг острова, оборачиваются лодками, стоящими на якоре суденышками и военными кораблями, помогающими Нильсу опознать город Карлскруну. Впечатляющее бегство Нильса от ожившей статуи Карла XI, не успев должным образом напугать читателя, перетекает в патриотический экскурс в историю военно-морского флота Швеции[4].

Шведка Астрид Линдгрен (1907–2002) и финка Туве Янссон (1914–2001), которая тоже писала на шведском языке, подняли литературную сказку Скандинавии на небывалую высоту. Андерсен и Лагерлёф, хотя и отступили от национального фольклора, отдали дань религиозным мотивам, звучащим у них в полную мощь. Линдгрен и Янссон порывают с религией (первая из-за своих политических взглядов, вторая – из-за сексуальной ориентации), и от страха в их произведениях не остается и следа.

Муми-тролли и Морра. Иллюстрация Т. Янссон к «Шляпе волшебника»

Одаренная тонким и не всегда детским юмором, Линдгрен блестяще проявила себя в жанре пародии на байки о призраках. Плач малютки привидения из Вазастана способен напугать только фрёкен Бок («Карлсон, который живет на крыше, опять прилетел», 1962), а гримаса мумии Мамочки – глуповатых Филле и Рулле («Карлсон, который живет на крыше, проказничает опять», 1968), но благодаря таким приемам Линдгрен заслужила лавры «шведского Джерома». Уклон в шутку, который присущ и сказкам Янссон, по мнению М. Люти, служит единственно возможным направлением дальнейшего развития сказки. С Люти трудно спорить – нынешние родители ни за что не согласятся на возвращение в детские книжки ужасов братьев Гримм.

Янссон обладала незаурядной фантазией и при ином настрое могла бы без усилий трактовать древние предания. «В каждой честной детской книге имеются переживания, связанные со страхом», – уверяла она. Помню, как в детстве я содрогался, впервые прочитав про угрюмую ледяную Морру (швед. Mårran – «рычать, мурлыкать») с мертвыми круглыми глазами и про белых продолговатых хатифнаттов, излучающих призрачное сияние под действием электричества. Помню, как смаковал авторские иллюстрации, изображающие этих чудовищ.

Хатифнатты не утратили своего обаяния, но появлялись они эпизодически. Книга «Маленькие тролли и большое наводнение» (1945) содержала намек на невидимость этих существ и на их умение скрываться под половицами дома. Но они всего-навсего бились током и серьезного вреда не причиняли.

А вот Морра меня разочаровала. Зацикленная на терпимости и гуманности Янссон повторила ошибку Андерсена, превратив изобретенное ею чудовище в ходячую идею по имени Одиночество. По большому счету, Морра наводит страх только в «Шляпе волшебника» (1948). В «Волшебной зиме» (1957) она вызывает сочувствие и явно чего-то ищет, разделившись к тому же на ипостаси («Зима наступает оттого, что десять тысяч морр уселись на землю»). Отныне Морру не боятся и даже используют ее имя для ругательств. Аллюзия налицо, вплоть до свинячьих легионов и скоплений на кончике иглы.

Наконец, в книге «Муми-папа и море» (1965) тоскующая по теплу и свету Морра сдружается с Муми-троллем, избавляется от одиночества, перестает испускать холод и выражать, по определению Л. Ю. Брауде, «несправедливость мироустройства». Ту же метаморфозу претерпели страшные персонажи скандинавского фольклора, угодившие в литературу.

Часть I. Тролль

Пожалуй, больше остальных пострадал тролль, единственный самобытный персонаж скандинавского фольклора. Однако читатель вправе усомниться в этом утверждении. Ему известно, что тролли происходят от великанов, а великаны и в эпической поэзии, и в героических сагах выглядят существами злобными, хитрыми, но не слишком пугающими. Вероятно, в тролле с самого начала гнездились глупость и неповоротливость, которые позднее расцвели пышным цветом, приобретя оттенок безвредности и добродушия.

Доказать обратное невозможно – древний образ тролля должна была сохранить сказка, а она его не сохранила. Поэтому за родословной тролля мы обращаемся к Эддам и сагам, нарушая заповедь отечественных фольклористов: устное предание древнее письменных источников. При исследовании страшных персонажей немецких сказок мы пользовались средневековыми мифами и рыцарскими легендами, но не ставили их во главу угла, понимая, что не найдем там ни красноглазой ведьмы, ни кровожадного маньяка, ни ночного демона, что умершие принцессы не нападают на бедных рыцарей, а те не рубят их на куски, что помогающий герою цверг Альберих не может служить прототипом зловещего Румпельштильцхена. Изучение тролля мы вынуждены начать с великана, ближайшего его сородича. В скандинавских сказках они практически сливаются друг с другом.

Человек среди великанов

Если ведьма – царица сказок, то великан – царь мифов. Повадки ведьмы выдают ее потустороннюю сущность. Великан врос корнями в землю. С ним не следует путать злых духов и мертвецов (ту же ведьму, Бабу Ягу, Лауму), способных менять свой облик, вырастая до гигантских размеров. Несмотря на свой рост, великан зачастую антропоморфен, а его тело почти не испытывает метаморфоз.

Образ великана располагает к символическим и историческим трактовкам. Первые вдохновлены габаритами великана, вторые – его сходством с человеком.

Великана космогонических мифов, из частей тела которого возникают небо, суша, вода и живые существа, можно при желании соотнести с самой природой. Его образ чрезвычайно расплывчат. Иногда великанское тело расчленяют боги-победители, и в строгом смысле слова оно не дает начало творению, а лишь порождает множественность. О первом великане быстро забывают, ему на смену приходит масса ипостасей. Поэтому космогонического гиганта легко обратить в идею, как размножившуюся Морру.

В редких случаях такой великан может делиться своей мудростью, как давно умерший, но отнюдь не исчезнувший Випунен, в чью утробу проникает финский герой Вяйнямёйнен. Он строит там кузницу и выковывает острый шест, ранящий внутренности гиганта. Но в большинстве мифов мудрость первичного великана усваивается его потомством, с которым имеют дело боги и люди.

Мифологическая школа поначалу отводила великанам роль темных туч, заволакивающих небосклон, а также роль атмосферных явлений – вихрей, метелей, вьюг, града, дождевых ливней, громовых ударов. Кто, как не облачные исполины, по мысли и восприятию ученого, рядящегося в шкуру предка, понаделали на земле катастроф – набросали скал, повалили деревья, разметали хижины, переполнили водой реки и озера?

В доме великана. Иллюстрация А. Рэкема (1918) к английской сказке «Джек и бобовый стебель»

Но, как известно, в доисторическую эпоху облака заселяли все кому не лень, в том числе и боги, окрещенные громовержцами, заклятые враги великанов. Им по службе полагалось швыряться громами и молниями. Индра сражался с асурами, Зевс и олимпийские боги – с титанами. Небесная брань переместилась на землю, а великаны из разрушителей стали жертвами. Еще вчера великан носился на ветрах и ронял с небес камни, а сегодня он застыл на месте, обратившись в гору, которую А. Н. Афанасьев довольно неловко сравнивал с тучей.