– Достаточно? Нет, скафандр не пролезет. Даже если стравить давление. Проверили уже. Нужно еще сантиметров двадцать, тогда мы бы вас втащили. Григорий, только не волнуйтесь, мы обязательно успеем.
– Слушайте меня. Через пятьдесят минут я возвращаюсь на корабль.
– Григорий, мы…
– Слушайте же меня! – поднял голос Хорошев. – Если через пятьдесят минут люк не откроется, я возвращаюсь на корабль. Вы должны…
Через пятьдесят минут люк не открылся. Кислород в скафандре кончился – за исключением малой порции, которую Хорошев оставил на случай, если люк все же откроется. Запасы Станции также подходили к концу. Григорий, стараясь сэкономить, почти не двигался, но не мог приказать сердцу биться медленнее. Казалось, дышать все труднее.
Хорошев расстегнул первый замок.
Вернуться на корабль можно только без скафандра – чтобы пролезть в тридцатисантиметровую щель заклинившего люка.
Находясь в безвоздушном пространстве, человек может удержаться в сознании до пятнадцати секунд, и до двух минут – оставаться живым.
Замки скафандра неохотно подчинялись дрожащим пальцам. Расстегнуть на спине их было практически невозможно. Секундомер торопливо отсчитывал оставшееся время.
Если задержать воздух в легких, находясь в вакууме, их разорвет в клочья. Перед прыжком необходимо выдохнуть. Разорвет и множество мелких кровеносных сосудов, здесь выдох не поможет. Впрочем, цель – добраться до корабля, а не уцелеть.
Один замок заклинило, он никак не желал освобождать Хорошева от ненужного уже панциря.
Четыре минуты.
Слюна на языке вскипит, мгновенно пересохнут глаза, слизистая. Но насмерть не замерзнет – в вакууме телу нечему отдавать тепло.
Замок не подчинялся.
Три минуты.
Ученые, изучая воздействие вакуума, разорвали в нем великое множество крыс – настала очередь эксперимента над человеком.
«Оставлю неплохое наследие хотя бы», – утешал себя Хорошев, скользя пальцами по замку. Он весь обливался горячим потом.
Две минуты.
«Уже вижу заголовки: «Голый человек в космосе» или «Человек за бортом», что-то такое, – Григорий пытался шутить сам с собой. – Что скажет Мари? А Непогодин? Лучше бы назвали – «Последний эксперимент» или что-то в подобном духе».
Стрелка датчика кислорода лежала на красной полоске.
Полторы минуты.
Дышать разреженным воздухом приходилось частыми большими глотками.
Замок поддался. Осталось еще три. Хорошо бы с ними полегче…
Минута.
Готово!
Перед тем как освободиться от скафандра, Григорий мысленно отрепетировал свои дальнейшие действия. Те несколько секунд ледяного, черного ужаса, что ждали впереди, требовали предельной аккуратности.
Самое главное – выдохнуть. Иначе – верная, страшная смерть, которая наступит раньше, чем он сможет вернуться на корабль. Которая помешает вернуться…
Выдох – прыжок. Он должен оттолкнуться и преодолеть десять метров пустоты. Он должен попасть в люк. Тогда, даже если потеряет сознание, вероятность чего почти стопроцентная, его смогут поймать. Промахнется – его останки разлетятся по орбите.
Без скафандра Хорошев сразу же замерз. Его охватила крупная, тяжелая дрожь. Осталось несколько секунд.
Григорий с силой выдохнул, стараясь полностью опустошить легкие, не оставить в них ни единого смертельного пузырька. В глазах потемнело. До смерти захотелось вздохнуть.
Потянул увесистый рычаг, дверь в шлюзовую камеру мучительно медленно пошла вверх. Раздался слабый свист – остатки воздуха покидали Станцию. А вместе с ними – и Григорий. Ледяной пол шлюзовой камеры сквозь носки ожег ступни. Теперь – ждать, пока откроется внешний люк. Желание ухватить легкими пустоту было нестерпимым. Через века, тысячелетия мучительного ожидания преграда распалась на две половинки, одна пошла вверх, вторая – вниз. В легких горячо клокотало. Была еще третья часть люка, и она медленно, с вселенской неторопливостью открывалась сейчас вовнутрь.
Хоть и зажмурился – не помогло, сразу ослеп, но успел, успел увидеть освещенный фрагмент Станции и темную щель приоткрытого люка, от которой его отделяло десять метров пустоты. Испытывая горящую боль во всем теле, готовый открыть рот и втянуть в жаждущие легкие абсолютное ничто, он сделал два шага и, сильно толкнувшись, вылетел в межпланетное пространство.
Успел подумать, что космос, по ощущениям, – ледяное пламя, ударился локтем и едва не вздохнул от ужаса, когда понял, что мячиком отскочит назад. Но что-то рвануло, скрутило, разорвало на части, потащило…
Не дышать!
Чернота стала всеобъемлющей, густой, сконцентрированной, как кислота, миг – и она растворила его в себе.
Боль была всюду, казалось, даже пространство вокруг него пропитано ею, ничего не видно, лишь плавают тускло-цветные пятна, в ушах ровный громкий гул.
«Ослеп и оглох», – понял Григорий. И еще понял, что живой. Теперь его будут изучать, смотреть характер разрывов и травм, сопоставлять, анализировать…
А потом – кто-нибудь обязательно повторит эксперимент. Найдутся и любители.
Руки-ноги остались целыми, он мог немного ими шевелить, вот только пальцев не чувствовал.
Тяжелые волны боли медленно перемещались по телу, сосредотачиваясь в голове. Здесь боли пришлось по нраву: толстые и прочные стенки черепа не давали ей испариться, и она набирала сытую мощь, копила остро-пронзительную силу.
Вялое, рваное сознание было похоже на колеблющийся огонек. В ушах шумели кровавые водопады.
«Стоило приходить в себя, чтобы умереть», – с трудом смог подумать Говард. Он почувствовал, что боль уже скопила достаточно силы для взрыва, осталось только подать искру. Где-то вдали мелькнула красная вспышка. «А вот и искра», – подумал Хорошев.
– Инсульт, – растерянно констатировала Нам Ли. – Он умер.
Астронавты растерянно переглянулись. В отсек влетел Леонов.
– Люк починили, будем запускать зонд, – сказал он и замолчал, растерянно глядя на парящего мертвеца.
Ему не ответили.
– Надо сообщить на Землю, – сказала Нам Ли.
– Первый случай, – сказал Голубев. – В космосе еще никто не умирал. Только на взлете или при посадке…
– Надо сообщить на Землю, – повторила Нам Ли.
Войдя в здание Криоцентра, Рахат, по обычаю, притормозил у стойки ресепшена. За стойкой сидела, как всегда, невероятная Кармель Мур.
Смуглая индуска, чьи длинные волосы были перекрашены в золотистый блонди, что здорово сочеталось со смуглой кожей и ярким, но изысканным, совсем не индийским макияжем. А из отличной заготовки хирурги довели сильное, но нежное тело до абсолютного совершенства.
Когда он видел Кармель, сердце разгоняло по вскипающей крови радость от осознания того, что в жизни еще есть то, что его удивляет и приводит в восторг, что впереди еще ждет его какая-то особенная радость, а жизнь – не однотонная, скучная, проходящая мимо.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
