— Какого цвета у меня глаза?
Вопрос застал ее врасплох — и она таки посмотрела на него. Посмотрела ему прямо в глаза. В ее распоряжении был лишь тусклый лунный свет и фонари, горевшие вдали, но зрение уже свыклось с полумраком. Она могла достаточно хорошо рассмотреть Сина. Под длинными темными ресницами, за ослепительной белизной белков таились острый ум, блистательный юмор и эмоциональное напряжение, причины которому она найти пока что не могла. Син уже доказал, что способен на добрые поступки: он не сдал ее леди Леттлкотт, когда имел такую возможность, и не бросил Джулиану, когда та от стыда за свою неловкость позволила себе грубость. Графиня говорила, что Син может быть жестоким, и подвергать ее слова сомнению не было причин. Она ведь была знакома с этим человеком гораздо ближе, чем Джулиана когда-либо осмелилась бы.
Впрочем, он спрашивал не об этом.
— Карие, — сказала она, приблизившись к нему. — Нет, погодите. С темно-зеленым оттенком и даже, пожалуй, с золотом. Ореховые.
Ореховые.
Совсем как это дерево.
Неужели такова ее судьба — угодить в капкан Сина и не суметь из него выбраться?
Радостная улыбка растаяла на ее лице: в тот самый момент она поняла, что губы Сина отделяет от ее губ лишь тончайший слой воздуха. Сильного порыва ветра было бы достаточно, чтобы утолить ее любопытство и покончить с доселе безотчетной мукой.
Нет, так нельзя. Он ей не подходит. Он может быть женат, он может быть повесой, он может быть охотником за приданым. Матушка давно все спланировала в жизни Джулианы и ее сестер, и кем бы Син ни оказался, в эти планы он явно не вписывался. Джулиана прокашлялась, отгоняя наваждение. Смущенно заморгав, она отвернулась и устремила взгляд в землю.
— Мне пора возвращаться в дом, милорд, — сказала она, с ужасом осознавая, как осип ее голос. — Родственники будут волноваться.
Судя по тому, как неспешно он размыкал объятия, ему совсем не хотелось отпускать ее на волю. Когда атласные туфельки Джулианы коснулись земли, она почувствовала, что ноги ее непроизвольно дрожат.
— Зеленого.
— Что, простите?
— Ваши глаза. Они зеленого цвета. Оттенком они напоминают темные листья шиповника на излете августа.
С этими словами он ослабил свою хватку, и ночная прохлада смыла то тепло его объятий, какое ей удалось украсть. Она обхватила себя руками.
— Мне пора.
Син сделал шаг и махнул в сторону деревянной скамейки.
— Или же вы можете остаться и рассказать, зачем прятались на ореховом дереве Леттлкоттов.
Джулиана лишь усмехнулась, услышав это возмутительное предложение. Столь неординарная встреча едва ли располагала к откровенности. Тогда почему же искушение задержаться в саду было столь велико? Поморщившись, она мотнула головой.
— Меня там ждут родные. К тому же графиня может вернуться.
И Джулиана пошла прочь, позволив сумеркам поглотить ее силуэт.
— Эбби принадлежит Леттлкотту, — тихо вымолвил Син, — а не мне.
— Полагаю, будет нелишним напомнить ей об этом в следующий раз, когда она возьмется расстегивать пуговицы на ваших брюках, — огрызнулась Джулиана — и тут же раскаялась. Она готова была отрезать свой невоздержанный язык!
Грудной, низкий смех Сина, казалось, окружил ее со всех сторон. Этот звук проникал ей в самое сердце, хотя она специально ускорила шаг, чтобы разделявшее их расстояние увеличилось.
Вслушиваясь в шаги беглянки, Алексиус качал головой, словно не мог поверить в ее глупость. Удаляясь от него на такой безумной скорости, она, чего доброго, сломает себе лодыжку! Он мог бы заверить колдунью, что не намерен ее преследовать. Она, не исключено, могла бы ему поверить.
Разумеется, это была бы наглая ложь.
Вернувшись к скамейке, он присел на корточки и внимательно осмотрел клочок земли под сенью ореха. Где же оно? Вот. Алексиус поднял забытое белое перышко и поднес его к глазам.
Ничем не примечательная пушинка. Абсолютно. И тем не менее он спрятал ее в крохотный кармашек своего жилета.
Только тогда он вспомнил, что обидчивая волшебница не назвала себя.
Впрочем, неважно.
Тайна имени станет частью той чувственной игры, в которую они сыграют вместе. Все женщины рано или поздно переставали ему сопротивляться.
Глава 2
Кивнув коренастым охранникам, отворившим перед ним двойные двери, Алексиус вошел в клуб «Нокс» — одно из самых злачных мест Лондона. Закрытый клуб этот, расположенный по адресу Кинг-стрит, 44, как раз между Ковент-Гарден и частными клубами Сент-Джеймса, был настоящим гнездом разврата; члены его каждую весну исправно снабжали ton свежими сплетнями.
Будучи одним из основателей клуба, Алексиус нередко оказывался в эпицентре многочисленных скандалов, и неудивительно — в его роду мужчины издавна славились своими дебошами.
— Добрый вечер, лорд Синклер, — почтительно склонил голову Берус, распорядитель заведения, снимая с плеч Алексиуса черный плащ и передавая его поджидавшему рядом лакею. — Мы и не думали, что вы сегодня пожалуете.
Алексиус вручил прислужнику свой шелковый цилиндр.
— Планы на вечер неожиданно изменились. — Лихая музыка и восторженные вопли разошедшихся игроков манили его за запертую дверь. — А у нас, похоже, аншлаг.
Здание, возведенное восемьдесят пять лет назад, некогда принадлежало бабушке нынешнего герцога Хантсли. Умирая, та завещала дом и все его внутреннее убранство любимому внуку. Шесть лет спустя герцог — или просто Хантер, как его называли друзья, — великодушно предложил учредить в унаследованном доме небольшой клуб только для своих. Совместными усилиями Сина и нескольких его приятелей обветшалую постройку отремонтировали — и на Кинг-стрит открылось весьма элегантное, пускай и окутанное дурной славой, место для собраний. Идея пускать на первый этаж гостей и потенциальных кандидатов на членство родилась в голове у Фроста — графа Чиллингсвортского, не всегда блиставшего сообразительностью. Семеро основателей дали свое согласие, и все эти годы доход от азартных игр и продажи спиртного пополнял казну клуба, позволяя выплачивать жалованье прислуге и содержать громадное помещение.
— Людей, конечно, больше, чем обычно по субботам, но мы справимся, милорд, — заверил Берус. Достав из кармана жилета ключ, он вставил его в скважину и резко провернул искусно выплетенный бант. — Как вы сейчас убедитесь, не только у вас неожиданно изменились планы на вечер.
Управляющий открыл дверь, над которой висел прямоугольный витраж с латинским изречением «Virtus Deseritur», — что в переводе значило «Добродетель забыта». Витраж этот преподнесла в дар чья-то давняя любовница, хотя имя проницательной вдовы никто не помнил. Со временем фраза заслуженно стала девизом клуба.
