Читаем без скачивания Маскавская Мекка - Андрей Волос

Найденов поморщился.

— Не хотите говорить — не говорите, пожалуйста… но просто интересно. Мы с Топоруковым когда-то специально продумывали систему безопасности. Никому не нужно, чтобы каждый день сюда приходили люди, которых в конце вечера приходится как минимум калечить. Какая в этом выгода? Это совершенно ни к чему. Нам нужно было, чтобы опасность такого рода наличествовала, и не более того. Вы скажете — Абдувахид! — воскликнул Габуния (Найденов, впрочем, ничего похожего говорить не собирался). — Так это совсем из другой оперы. Абдувахид отказался платить не потому, что у него не было денег. Были у него деньги! Уж я-то знаю! Он поспорил с Гариком Карабаевым. Мол, Топоруков темнит. Страху просто нагоняет. А как до дела дойдет — на попятный. Не посмеет. Побоится. И вся затея лопнет… и Топоруков выйдет дурак дураком. Ну и чем кончилось? Ему бы хоть в последнюю секунду что-нибудь вякнуть мол, уберите топор, я заплачу! — все кругом нормальные люди, все все понимают… почему не пошутить, да?.. ну пошутил — и хватит… верно? Так он уперся, дуропляс. Все Топорукову нервы проверял. Вот и допроверялся, что ногу оттяпали. И что? Пока то, пока се… паника, «скорая»… Пришили ему эту ногу, да в спешке что-то напутали. Теперь как у кузнечика. Абдувахид наезжал потом на Топорукова: мол, ты, сука, меня покалечил… Да на Топорукова, мерзавца… у-у-у-у-у-у! какой мер-р-р-р-рза-а-а-а-авец!.. провыл Габуния, тряся кулаками. — Не больно-то на него наедешь, на мерзавца. Он ему договор под нос — и до свидания. Вот так… После этого предприятие-то и развернулось по-настоящему. Прежде все только хихикали что, мол, еще за дурацкая кисмет-лотерея! Придумали, мол, какую-то глупость… А как Абдувахид костылями застучал — так валом повалили. Только дай…

Дервиш скорбно покачал головой, провел ладонями по щекам и сказал негромко:

— Чудны дела Твои, Господи.

— Нет, конечно, безумцев полно. Если человеку терять нечего, то ему и жизнь не дорога. Подумаешь! — он пойдет и сыграет, и пусть его потом порубят на куски… ну вот как вас, примерно… да? Но это — Габуния поднял палец и веско им покачал, — только когда бабок нет совсем. Нечего ему терять рубите, что там!..

— Конечно, — кивнул Найденов. — Или грудь в крестах, или голова в кустах.

— Вот именно… Но билет стоит триста таньга. А если у человека есть триста таньга! — Габуния оттопырил толстую губу и со значением оглянулся. Триста таньга! Если есть триста таньга, он никогда не попрется на кисмет-лотерею! Зачем? Он на эти триста таньга магазин откроет… пекарню откроет… да? Сгоняет в Алжир, привезет товару на триста таньга… э-э-э-э, на триста таньга можно развернуться!

— Я-то билет нашел, — пояснил Найденов. — У меня трехсот таньга не было.

— Нашли? — с изумлением переспросил Сандро. — Вот повезло!

— Аллах сам знает, кого осыпать милостями, — невзначай заметил дервиш.

— Милость! — возмутился Габуния. — Его сейчас положат под ножи — это милость, по-вашему?

— Во-первых, вы сами сказали: повезло, — сухо сказал дервиш. Во-вторых, этого не случится. Доброта Аллаха велика и необъятна.

Габуния только безнадежно махнул рукой.

— Ну и что? Вы, значит, нашли билет — и сюда?

— Разве незаметно? — усмехнулся Найденов.

Все молчали. Негромко пощелкивали четки в пальцах. В конце коридора капала вода: цок! — и опять через две секунды: цок!

— На что только люди из-за бабок не идут…

— Я-то, собственно, не из-за денег…

— Ну да. Не из-за денег. Вы просто любите щекотку. Особенно если чем-нибудь остреньким… Бросьте, чего там… не из-за денег!.. — Габуния обхватил голову руками и закачался, как прежде. — М-м-м-м!.. м-м-м-м!..

— Да, конечно, я хотел получить деньги, — сказал Найденов. — Но…

— Все правильно, — бормотал Габуния, не слушая. — А что еще есть в мире ценного? Время? — да, время, но оно течет себе и течет… единственное, о чем не нужно заботиться… Разве удержишь? Нет, не удержишь… не твое… кап-кап, и нету… Еда? — еду съел, и все, и нет еды. Хлеб съел — хлеба нет. Мясо съел — нет и мяса… ничего нет… Что еще? Водка? — ну выпил водку… и нет водки… еще, правда, похмелье наутро, но и оно прошло. Женщина? ладно, переспал с женщиной… мягкая, нежная… ночь прошла, настало утро… и где нежность? где мягкость? — может, уже у другого в руках ее мягкость. С другой переспал, с третьей… с сотой, с тысячной… зачем это все?.. не понимаю, нет… Дружба? — знаю я эту дружбу: сегодня друг, завтра вилы в бок. Сегодня в долг клянчит, завтра не отдает, а сам попросишь — так вот тебе… дулю вот такую жирную… на, пользуйся. Искусство? — а что искусство? Ну был я когда-то художником, и что? Кто понимает?.. Никто не понимает. Пашешь, пашешь… потом приходит дурак, ногтя твоего не стоит: чепуха, говорит, ремесленничество, говорит, мазня, говорит. Что еще? Да ничего… А бабки? — а вот бабки-то, бабулечки мои хорошенькие… бабулечки мои сладкие… вот они-то остаются… они не подведут… Все — туман. Все проходит. Ничего нет. Ни-че-го! А они — здесь. Посмотришь — вот. Хочешь пощупай. Хочешь — погладь. В банк приходишь — там тебе девонька такая… с улыбочкой такая… грудочка у нее такая… м-м-м!.. пальчиком беленьким ф-р-р-р-р! — счетец разрисует… ах, благодать!.. вот они! Живехонькие! Нолики! Единички! Девяточки! Пятерочки!.. Хочешь — золотом. Хочешь зелеными. Хочешь — таньга!.. ух, люблю таньга, люблю! Таньга-таньгушечки, сладкие мои!.. Э-э-э-эх!

Габуния надрывно вздохнул, и его горестное бормотание перестало расчленяться на отдельные слова — казалось, где-то под лавкой ворчит безнадежно больная собака.

— Господи, великий Боже, — зашептал дервиш, молитвенно складывая руки и раскачиваясь. Красная миска на сальной веревке болталась как маятник на худой шее. — Господь-владетель, повелитель и судья. Зоркие очи Твои смотрят на нас и денно, и нощно. Ты всезнающий. Ведомо Тебе и что явно, и что скрыто. Ты милостив и строг, справедлив и честен. Внемлют Тебе и люди, и звери, и камни, и воды. Нет Тебе имени одного, но в каждом звуке имена Твои. Ты все исчислил и всему дал цену. Речь Твоя — твердь, а молчание — бездна. Ты прощаешь прегрешения и принимаешь покаяния. За крупицу добра воздаешь стократ. Ты силен в наказании. Тебе принадлежит что в небесах и что на земле. Прости же рабу Твоему грешному, безъязыкому. Жалко безумие его. Даже в смертный час не знает раб, что и было ценного. Не заботит вечный дар Твой, а заботит прах земной. Не волнует раба, что будет с Твоим владением, а заботит пыль. Недостойна пыль быть помянутой рядом с именем Твоим. Прости ему, Господи. Скоро вернет он Твое имение… и обречешь Ты его на муки адовы.

— Вы бы, уважаемый, лучше о себе подумали, — буркнул Габуния. — Вас отсюда тоже не в санаторий потащат. У самого-то, небось, на душе кошки скребут, а все туда же — о других рассуждать… Пыль! Было бы у вас этой пыли побольше, так могли бы откупиться…

— От Господа не откупишься, — упрямо возразил дервиш. — Не откупишься от мук адовых.

— Вы себя надеждами-то не тешьте. Рай, ад!.. — смешно слушать. В яму и дело с концом. А то вон у Топорукова бадья с кислотой: два часа — и как не бывало…

— Рай есть, — упрямо сказал дервиш и заговорил распевно и громко, раскачиваясь в такт своим словам. — Кто не знает, тот думает — нет. А кто знает — тот знает. Имеются свидетельства. Фарид Тагишевич Шамсуддинов из Бугульмы рассказывал мне со слов Феликса Соломоновича Зильбермана, что Николай Степанович Торопцев говорил со слов Фазлиддина Петровича Бакурина, которому поведал Карп Ашотович Газарян, что один праведный старик из города Ярославля, с улицы Юннатов, по фамилии Сердюченко, несколько лет назад весной совершал пасхальный намаз на своем балконе. И вдруг воспарил вместе с ковриком. Велика сила Господа, и скоро влетел праведный старик в черный зев незримой прежде пещеры на берегу реки Волги, в сорока пяти километрах от большого промышленного города Саратова. От испуга закрыл глаза, а когда открыл — перед ним был рай. Прекрасные сады окружали праведного старика, чудесные деревья шелестели драгоценной листвой. Кругом били фонтаны, чистые хаузы сверкали хрустальной влагой. Полногрудые гурии плескались нагими в светлых водоемах, и призывный смех был мелодичнее самой прекрасной музыки. Под деревом с золотыми листьями и яхонтовыми плодами стоял стол, уставленный яствами и напитками, каких не едят, не пьют цари земные. В середине стола находилась огромная чаша, а над чашей висела в воздухе голова пророка Хуссейна, и по каплям сочилась кровь, все пополняя и пополняя чашу… Праведный старик упал на колени, и Вышний голос сказал ему: «Смотри! Когда чаша переполнится кровью мучеников, наступит конец света, и тогда позову вас на Суд Свой! И встанете из могил, и сойдетесь ко Мне! И решу, кого оставлю с Собой, а кого в пещь огненную до скончания веков…» Праведный старик вскоре вернулся домой, на улицу Юннатов, и больше никто не был в той пещере. Праведный старик сгоряча взялся проповедовать о том, что слышал, — и пострадал. И когда выпустили, он клялся, что до краев чаши осталось совсем ничего — ну совсем, совсем чуть-чуть: может быть завтра, может быть, через неделю; в крайнем случае — через месяц переполнится она. Так почему я должен бояться смерти? Пусть моя кровь прольется в этот сосуд! Чем скорей я погибну, чем скорее пополню райскую чашу, — тем скорее вострубят архангельские трубы, тем скорее зло окутается дымным пламенем геенны!..