Все пришло в движение, как только вам стало известно о моем визите.
— Да, мистер Ван Хорн, вы отвели мне роль сообщника, и я охотно принял ее, о чем вы, конечно, знали заранее. Я делал то, что вы мне предписали, и плясал под вашу дудку, не сбиваясь с заданного ритма. Это была ваша величайшая победа, ваш триумф, мистер Ван Хорн, потому что я стал вашей самой послушной марионеткой.
Эллери вновь остановился. И продолжил явно с трудом:
— Сюжет с десятью заповедями был придуман специально для меня. Чтобы я распутал весь клубок вам в угоду, вы подготовили дело в моем вкусе. Вы успели меня очень хорошо изучить. Нет, прежде мы никогда не встречались, но вы сказали, что прочли мои книги до единой и следили по газетам за этапами моей карьеры. По-моему, вы даже произнесли такую фразу: «Я — специалист по Квину». Да, так оно и есть, мистер Ван Хорн, так оно и есть. А я вплоть до нынешнего дня ни о чем подобном и мечтать не смел.
Вы узнали меня лучше, чем я знал самого себя. Вы узнали мой творческий метод. Узнали мои слабости. Узнали, как предложить мне дело, которое меня, бесспорно, заинтересует, и решение проблемы, из которого я сделаю блистательный вывод. Ведь я в него поверил!
Вы узнали, что я всегда предпочитаю тонкие ответы очевидным, а сложные простым, что пиротехника нравится мне куда больше общих мест.
Вы узнали, что я тоже не страдаю от ложной скромности и руководствуюсь в общем-то грандиозной психологической моделью, мистер Ван Хорн. Что я люблю считать себя работником в сфере умственных чудес, и не важно, скрываю я это или нет. Вот вы и предложили мне иметь цело с чудесами мысли. Колоссальная идея! Крутой путь, запутанный, совсем как в лабиринте. Ослепительная, ошеломляющая кульминация. И я разыграл симфонию по вашим нотам, мистер Ван Хорн. Я разработал для вас это изумительное решение, и каждый восприимчивый человек восхищался моим умом. А вас ни разу не заподозрили, и это — превосходный итог.
— Да, десять заповедей, — продолжал Эллери. — И что же писали в газетах? «Эллери Квин — величайший сыщик».
Эллери говорил тем же ровным, бесцветным голосом.
— Но интересно заметить, что, точно оценив меня и в результате позволив мне разыграть спектакль с десятью заповедями, вы невольно выдали себя в одном исключительно важном, просто фундаментальном аспекте, мистер Ван Хорн.
В глазах старика мелькнули искорки любопытства.
— Когда я поставил Говарду диагноз и определил его эмоциональный кризис как следствие психоневротического поклонения образу отца, то не думал, будто в этом можно усомниться. Но когда я расширил диагноз и представил стремление Говарда нарушить десять заповедей как осознанный бунт против величайшего в мире образа отца, то есть против Бога Отца, то, очевидно, ошибся. Ведь идея десяти заповедей вовсе не принадлежала Говарду. Это была ваша идея.
Отчего у вас зародилась и созрела именно эта идея, мистер Ван Хорн? Как вы до нее додумались? Почему десять заповедей? Вы могли бы изобрести сотни других идей и снабдить их необходимыми подробностями, чтобы произвести на меня впечатление. Но нет, вы выбрали десять заповедей. Почему?
Я отвечу вам почему, мистер Ван Хорн, и, по-моему, для вас это станет единственной новостью за все время нашего разговора. Сам выбор десяти заповедей помог мне понять вас до конца. Он мог бы и раньше стать надежным путеводителем по лабиринтам и закоулкам вашей души, если бы у меня хватило ума догадаться. И суть в ваших комплексах, а не в психологии Говарда.
В прошлом году, изложив свой напыщенный тезис, я попытался объяснить прокурору Шалански, шефу Дейкину и доктору Корнбранчу, зачем Говард выбрал это орудие — десять заповедей — для разрушения образа Бога Отца и вашего образа как его земной ипостаси. Я сказал, что, должно быть, подобная идея пустила корни в душе Говарда еще в раннем детстве… благодаря его семейному окружению. Ведь его приемная бабушка была одержима религией, ну и так далее. Но, если копнуть поглубже, окажется, что мой аргумент довольно слаб — применительно к Говарду. Ваша мать, мистер Ван Хорн, согласно вашей же версии, никогда не играла в доме активную роль и не влияла на близких, по крайней мере при жизни Говарда. Да ее и видно не было, никто не обращал на нее внимания и не интересовался, где она. Говарда воспитывали няньки и репетиторы, и преобладало их воздействие, а вовсе не вашей матери. К тому же, за ее исключением, никто в вашем доме не был особенно религиозен.
Но как обстояло дело с вами и вашим детским окружением, мистер Ван Хорн? С окружением, в котором вы росли и формировались в детские годы, когда впечатления и наглядные примеры особенно сильны? Ваш отец был странствующим евангелистом, религиозным фанатиком фундаменталистского типа. И он проповедовал, поклоняясь антропоморфному, мстительному, ревнивому Богу из Ветхого Завета. По вашим словам, он сулил адские муки вам и вашему брату, и вы оба, опять-таки по вашим словам, до смерти боялись его. Говард любил своего отца, мистер Ван Хорн, а вот вы вашего отца ненавидели. Из этой ненависти и родилась ваша идея десяти заповедей, с помощью которой вы, сами того не ведая, воспользовались орудием вашего отца. Вам захотелось убить его через пятьдесят лет после его смерти от апоплексического удара.
Потом Эллери уже торопливо заключил:
— По-моему, вывод ясен, мистер Ван Хорн. Вы убили Салли и навязали это преступление Говарду. Так что смерть Говарда — тоже ваших рук дело. А я помог вам совершить преступления, и мы оба, каждый по-своему, должны быть наказаны.
— Наказаны? — переспросил Дидрих. — Оба?
— Каждый по-своему, — повторил Эллери. — Вы погубили меня. Вы это понимаете? Вы меня погубили.
— Да, я понимаю, — ответил Дидрих Ван Хорн.
— Вы погубили мою веру в себя. Как я смогу снова сыграть роль маленького божка? Я не сумею. И не осмелюсь. Я не привык, мистер Ван Хорн, распоряжаться чужими жизнями. В профессии, которую я выбрал, ставки часто бывают высоки и на кону оказывается чья-то судьба, а если не судьба, то карьера или человеческое счастье.
Но из-за вас продолжать расследования стало для меня невозможно. Я обречен и никогда больше не возьмусь ни за одно дело.
Эллери смолк.
Тогда Дидрих кивнул и почти весело осведомился:
— А как быть с моим наказанием, мистер Квин?
Эллери отодвинул вращающееся кресло и открыл рукой в перчатке верхний ящик стола Ван Хорна.
10
— Видите ли, — заявил Дидрих, проследив за движением руки Эллери, — говорить им правду теперь бесполезно. Никакая правда не воскресит Салли, мистер Квин. И его тоже.
Вы только что решили, будто вы обречены, мистер Квин. Но обречен-то я. И со мной все кончено. Я стар. У меня осталось совсем немного времени. Но кое-что в жизни я построил. Я имею в виду не это. — Он неопределенно взмахнул высохшей рукой. — И не мои деньги или что-нибудь иное, столь же несущественное. Я имею в виду жизнь как таковую. Имя. То, от чего человек может уйти в землю без острого сожаления о напрасно потраченном времени.
Вы на редкость проницательны, мистер Квин. И должны знать, что все сделанное не вызывает у меня ощущения победы или удовлетворения. Ну а если вы раньше не поняли, то поймете сейчас, просто увидев, во что я превратился. Как там говорится в «Короле Лире»? «Трепещи, ты, чьи преступные деянья скрылись от правосудия». Для человека, который уже на три четверти мертв, разве этого наказания не достаточно, мистер Квин?
Но Эллери ответил:
— Нет.
Дидрих поспешно проговорил:
— Я очень богат, мистер Квин. Допустим, я предложу вам…
Но Эллери снова ответил:
— Нет.
— Простите, — откликнулся Дидрих и опять кивнул. — Я сказал это не подумав. Такое предложение недостойно нас обоих. Мы оба можем сделать массу добрых дел. Назовите какое-нибудь благотворительное общество, и я выпишу чек на миллион долларов.
Но Эллери в третий раз ответил:
— Нет.
— На пять миллионов.
— Вам не помогут и пятьдесят.
Дидрих промолчал. Однако вскоре произнес:
— Я понимаю, сами по себе деньги для вас ничего не значат. Но подумайте о власти, которую они вам дадут…
— Нет.
Дидрих вновь промолчал.
И Эллери тоже не проронил ни слова.
Молчал и кабинет. В нем не было слышно даже тиканья часов.
Наконец Дидрих сказал:
— Но должны же вы с чем-то согласиться. У каждого человека есть своя цель. Могу ли я предложить вам хоть что-нибудь, способное удержать вас от визита в полицию, к Дейкину?
И Эллери впервые ответил:
— Да.
Инвалидное кресло быстро подъехало к столу.
— Что же именно? — взволнованно спросил Дидрих. — Что? Назовите мне, и оно станет вашим.
Рука Эллери в перчатке достала что-то из ящика стола. Он держал «курносый» «смит-и-вессон» 38-го калибра с бесшумным предохранителем. Эллери впервые увидел револьвер в тот вечер, когда Ван Хорн показал ему сейф с рифленой дверцей.
